Владимир ДЬЯКОВ
Змеиный домик
Мы с Петровичем решили заночевать на берегу звонкой и прозрачной речки Сицы. Нам приходилось бывать здесь неоднократно и раньше, и даже наше старое кострище сохранилось в целости. Вода и дрова рядом. Каждое дерево имеет свое назначение: к этому удобно прислонить спину, а по соседству отлично растягивается домик накомарника и брезентовый полог — какая бы звездная ночь ни была, а приморское утро, если не дождем, так обильной росой обязательно умоет. У Петровича свои сучки, на которые он причиндалы развешивает, у меня — свои. За день мы порядком походили по лесу, намахались топорами, рубя визирные ходы-просеки, и сейчас все эти мелочи, позволяющие экономить силы, очень кстати.
Перекусили. Попили чайку. Петрович принялся точить топор — завтра опять работать, а я вздремнул минут десять. Вроде пустяк, а посвежел, будто и не вечер вовсе. Очнувшись от дремоты, по таежному обычаю закатил в костер колоду: часа на три-четыре хватит, а угли от нее под пеплом до утра будут горячими.
Звик-звик, звик-звик. Это уже Петрович за мой топор взялся, свой воткнул в валежину. Точить топоры — его давнее увлечение. Вторая страсть — слова рифмовать. Вот и здесь он бормочет: «Течет река Сица — между камнями таится. А если б была здесь девица, да зачерпнула водицы корытцем, то постирала косынку из ситца...»
— Слушай, Петрович, — не выдерживаю, — я стихи твои уже наизусть выучил, ты бы лучше рассказал чего. Это у тебя здорово получается. Да и пользы больше. Вот, например, что тебя в жизни удивило больше всего? Или вспомни о чем-нибудь забавном из таежной бывальщины…
Мой вопрос сбил Петровича с поэтической волны. К этому я и стремился. Его стихотворный дар не отличался особой изысканностью, и, если рифма не подбиралась, он все мог начать заново, меняя местами слова и выделяя интонацией фразы, получившиеся, как ему казалось, наиболее удачными. Невольные слушатели были обречены. Я привык к нему и знал, что он обладает редким качеством — на саркастические замечания, затрагивающие его поэтические способности, не обижаться. Поэтому еще настойчивее попросил припомнить что-нибудь интересное. Знал он действительно много, но рассказывал не всем и не всегда. Вот и сейчас я видел, что он думает не о том, что рассказать, а решает — стоит ли вообще это делать. Может, звезды так сошлись или что-то другое, но мне повезло. Он, лениво жмурясь и потягиваясь, на минуту задумался, потом достал свой таежный портсигар, сделанный из банки от тушенки, вытянул оттуда и размял пальцами сигарету, ткнул ее в ближайший уголек и, затянувшись, неспешно заговорил:
— Змеи нас, людей, привлекают мало. Можно сказать, мы к ним совсем не расположены. Увидел — и в сторону. А другой — палку схватит и прибить норовит. Таких даже больше. Змеи для нас безмозглые твари. И пользы от них — только яд для лекарства. Как мы их называем: «змея подколодная», «гадина ползучая». И я к ним так же относился. Пока один случай не вышел...
Это было на Светлой, река есть такая на севере Приморья, в Японское море впадает. Сейчас лес там обрубили так, что посмотришь — с души воротит. Спилили не только кедр да ясень, но и березу, липу, осину. А я был там в то время, когда тайга от поселка начиналась. Дойдешь до последнего дома, а их и было-то десятка два с половиной, дальше — тропа. Вдоль тропы — лопухи, почти в мой рост, а листья в обхват. Лес вокруг в три яруса. Вода в реке прозрачная, посмотришь — рыбы не меряно! Но это так, к слову, чтобы ты знал, о каком месте речь пойдет.
Работали мы втроем, что делали — для данной истории не важно, а маршрут такой был: достичь верховьев Светлой, а затем через перевал Сихотэ-Алиня выйти к Царской сопке, от которой река Зева начинается. Она в Бикин впадает, а тот, как ты знаешь, в сторону Амура течет. Весь день шли горами — обрезали петлю, которую делает Светлая, а последние часа три шлепали вниз по руслу ручья. Промокли насквозь, но иначе бы до нужного места на реке никак не дошли, такие заросли вокруг. На ночлег остановились уже в сумерках, метрах в двухстах от устья ручья, где он в Светлую уперся. Шум воды на перекате услыхали — поняли, что дошли куда надо, и тут силы сразу кончились. Выбрались на берег, поклажу скинули, давай на ощупь бивак готовить. Люди все опытные: один палатку ставит, другой костер разжигает, а мне дрова надо было заготовить в таком количестве, чтобы ужин приготовить и одежду высушить.
Шарю с фонарем вдоль ручья под крутояром — вытягиваю сушины и к костру стаскиваю. Тут и наткнулся на небольшое сооружение, врытое в берег и входом обращенное к ручью. Дверца примерно метровой высоты подперта валежиной. Отодвинув ее, потянул за ручку, сделанную из сучка. Чую, запах прелой соломы, плесени. Переступаю высокий порог — пол землянки ниже, чем поверхность снаружи, протиснулся внутрь. Выпрямился. Фонарем посветил: все как везде. Метра два с половиной в длину и в ширину около двух. Вдоль бревенчатых щелястых стен узкие нары, между ними, у торцовой стены — столик, справа от входа — железная печурка с прямой трубой, выведенной через крышу.
Почти машинально сгреб с пола какие-то щепки, обрывки бересты, сунул их в печку и запалил. Через несколько минут в землянке стало тепло и уютно. Горьковатый дымок жилой дух дал — вытеснил запах плесени, идущий от бревенчатого сруба.
Пока на костре готовился ужин, я собрал всю мокрую одежду и порасцеплял ее в землянке на колышках, вбитых между бревнами. Каких не хватило, сам навтыкал, веревку подвязал — обувь развесил. Пар от вещей сразу заструился, но сыро не стало, он как-то растворялся под потолочным накатом, в щелях. По углам что-то мерцало, светились гнилушки. Усталость, навалившаяся истома гнала прочь всякие мысли. Ты и сам это знаешь — хряпнулся бы да заснул где попало, а тут крыша над головой и печка. Кайф, одним словом!
После ужина мужики устроились в палатке, а я перешел от костра в землянку. Дрова в печке почти прогорели и лишь угольки перемигивались. Удэгейцы говорят — то Агдё ими играет, дух ихний, вроде нашего черта. Скинул я с нар прелую солому, расстелил дерюжку и с удовольствием вытянулся. Почти сразу наступило странное состояние, как мне показалось, уже когда-то бывшее со мной. Тело раздваивалось, ноги стали проваливаться вниз, и враз наступило забытье, но ненадолго.
Странный звук разбудил меня. Закралось внезапное беспокойство, холодом обдавшее изнутри. Такое бывает после кошмарного сна. Прислушался. Вокруг тьма непроглядная. В печке прогорело. Ощущение времени исчезло... Уверовав, что мне это приснилось, я вновь задремал, но вдруг слева от головы раздался отчетливый негромкий свист. Веришь, я никогда такого не слыхал, хотя в лесу, можно сказать, жизнь прожил.
Сон как рукой сняло. Сел на нарах, включил фонарь и давай им светить по углам. Сразу ничего не увидел: кое-как пригнанные бревна сруба, да серая накипь плесени, разбросанная по ним пятнами. И тут вижу — из щели торчит часть тела щитомордника. Особенно запомнился свет в его глазах — они, словно стекла в калейдоскопе, то зелеными становились, то красноватыми, как искры от костра. Еще помню, как быстро-быстро мелькало жало с вилочкой на конце. Свечу в упор, а она, змеюка, прямо на глазах втягивается в щель, не выпуская меня из виду. Пока не исчезла за бревном. Снаружи осталась только головка с переливающимися глазами. Скажу тебе, жуть взяла. Отчего — не ясно. Ведь не первую змею вижу. А тут такой мандраж — будто гонец с того света за мной пожаловал.
Захватил я кое-какие вещи да выскочил из землянки. На тот момент и сон прошел.
Утром рассказал об этом происшествии, а мужики смеются: «Сон тебе приснился. Это, наверное, змея с голубыми глазами, вроде царевны-лягушки. Потерпел бы немного со своим страхом, глядишь, она бы в девку превратилась!»
Умытые росой деревья, первые лучи солнца, звуки проснувшегося леса — вымели ночные видения. Честно сказать, я и сам в тот момент почти уверен был, что приснилось мне это наваждение от усталости.
После чая, готовясь в путь, один из наших полез в землянку за оставшейся там одеждой. Ты бы видел, как он щучкой вылетел оттуда! Прижал к груди сапог и будто хрюкает.
Я кинулся к двери землянки. Со света в полумраке сразу ничего не увидел, а потом показалось, что бревна шевелятся. Но тут же понял, что это не бревна пришли в движение, а змеи без числа беззвучно расползаются в разные стороны. Казалось, что в землянке нет свободного места: они были везде.
Пока я разглядывал невиданную картину, не заметил, как вернулся мой перепуганный спутник с карабином в руках. Грохнул прямо под ухом — чуть было не отправил меня на тот свет: сердце от неожиданности остановилось. Представь, я на змей смотрю и думаю, как бы среди них ночью вертелся, а тут как с небес грохот…
Оклемался. Пуля даже рикошет не дала, так в трухляке и растворилась на веки вечные. А змеи почти тут же исчезли. Смотрим, а землянка как будто пустая — ни одной змеиной души, даже признака нет. А ведь мы видели, сколько их было...
Через порог переступать больше никто не захотел. Одежду палкой вытаскивали и простукивали: вдруг где-то притаилась змея. Однако не нашли. Написал я перед уходом на двери обугленной головешкой: «Змеи!». А у самого эта история из головы не выходит. Ведь они меня из своего дворца могли и не выпустить. Жиганули бы ночью несколько раз, и прощай, Вася: у нас ни рации, ни сыворотки. Остался бы в том лесу навеки.
В общем, обошлись они со мной не так, как мы с ихним братом. Тот щиток мне специально свистел: уходи, мол, не буди лиха! Кольке, который из карабина стрелял, сказал свои мысли о змеином разуме, а он свое гнет: «Вернуться бы и спалить их, к дьяволу, с той землянкой вместе!»
Посидели мы с Петровичем несколько минут молча. Бревно почти перегорело в середине. Я приподнял его — оно переломилось пополам. Сложил в костер обе части параллельно поплотнее друг к другу, сверху придавил сырой лесиной и отправился спать. Не думал я тогда, что этот рассказ и во мне что-то изменит. Однако так оно и случилось.
(Опубликовано в № 1, 2007 г.)
