Алексей ВЕЖНОВЕЦ
Житие мазохиста Анемподиста
— Житие мое...
— Какое житие твое, пес смердящий?
— Паки, паки, иже херувим...
Из кинофильма «Иван Васильевич
меняет профессию»
Увертюра
Своего героя я назову Анемподистом. Звучное имя Анемподист, рифмуется с садистом, трактористом, онанистом, мазохистом. Не то что, к примеру, — Вова. Имя красивое, даже со смыслом, но поди ты, срифмуй. Срифмуешь разве что с коровой. А здесь и рифмуется и смыслы ясны: садист от Мичурина, тракторист — от трактора, онанист — от имени, мазохист от ученого, теоретика и экспериментатора, писателя из цивилизованной Австрии Захера-Мазоха, который ставил на себе опыты, а потом их растолмачивал...
Почему увлечение Захера назвали мазохизмом, а не захеризмом — мне непонятно: фамилия двойная, Захер впереди. Мазох изучал Неrr. Совал Неrr куда ни попадя, мазошил, чем угодно. Возьмет Неrr и крутит, и оттягивает, попробует на излом, на отрыв и, убедившись в непоколебимости, описывает эту самую теорию.
Занимался исключительно наукой, при жизни стал легендарным и писал, писал... Написал несколько романов, описал все порочные наклонности. Прославился. Второй частью фамилии; вошел в словари и энциклопедии как явление.
Есть предположения, что Неrr Фрейд, теоретик фрейдизма, был Зигмундом ЗаНеrrовичем по духу. Все поступки людей он своей теорией сводил к Неrr. То есть, не головой человек думал, а поступал, как Неrr велит. Зигмунд Захерович возрастом годился Захеру в сыновья. О Захере наверняка знал, прочее при желании можно предполагать. От Сада и Захера пошли садовые мазохисты, захеровы мичуринцы. В Россию его не пускали при царях, не пускали и при Советской власти, но вот пришла пятая свобода... и духовные дети своих отцов обошли. А нормально ли, если человек рад, когда ему больно или гнусно?
Причем же здесь Анемподист, по-русски — «не знающий преград»? А при том, что всех этих европейских теоретиков он превзошел по-простецки, по-русски. Всю жизнь над собой извращался. То в ледяной воде ходил, то работал не жрамши. Все это, чтобы духовную радость получить медвежьей кучей и, не прилагая усилий, накоплениями, мазоховым пенсионным фондом.
И добился своего, достукался.
Этого чудака на букву «м» я знаю давно, он порою говорит мне: «Сам такой». Он прав, я и сам такой. Русский изыскательский мир — среда моего обитания, и я расскажу о своих коллегах, или подельниках, и разных прочих, о ком — как...
Нелегато
Нелегато, значит бессвязно.
Идете вы, допустим, по мари как все люди и обвалились в лужу. Как вы прореагируете на такое событие? Летом за карман схватитесь — выдернуть табачные изделия, пока не намокли. Осенью, когда эта поганая лужа прикрыта тонким ледком, нечаянную водную процедуру вы прокомментируете тремя энергичными словами.
Анемподист шел по болоту с инструментом, переступая с кочки на кочку. Шагал осторожно, к каждой кочке прицеливался, но промазал и обвалился в болото. Ощутил в сапогах холодную воду и проворчал: «Еще этого не хватало». Вылез, снял сапоги, вытащил из рюкзака сухие портянки, переобулся и подумал, что неплохо бы развести костер и обсушить штаны, но на это уйдет минут сорок, а время поджимает, и мысль о костре оставил. Пошел быстрее, штаны на ходу обсохли, но в сапогах стало неуютно от воды, что натекла туда со штанов.
Командировка была ералашной. Утром возник заказчик, а вечером под крышу загруженные уазки уже бежали по асфальту, унося в ночь большую бригаду топо-графов-стариков и молодых помощников.
Туда, где нужно было импровизировать, молодых брали с оглядкой... Заработок был поставлен в зависимость от времени выполнения. Здесь некогда было обдумывать, работать требовалось сразу без ошибок и переделок. Впрочем, так было всегда...
Переночевали абы как. Плотно позавтракав, поделили работу на участки и разошлись до вечера. С утра приморозило, поддувал ветерок, потому купание выше колен Анемподисту не понравилось: «Нет бы — под вечер, а то в середине дня. Ладно, перетерпим». Перешли на очередную точку, отработали участок, и помощник Анемподиста, молодой рослый парень, предложил:
— Филиппыч, у меня ноги подлиньше, давай я потащу инструмент.
— Еще чего.
Переноску инструмента он никому не доверял. Теодолит — штука деликатная, случалось, падая, он старался удержать его на руках. У помощника такого могло не получиться, сноровка вырабатывается годами...
Подогрело солнышко, ветер прекратился, но навалилась странная крупная мошка, такую мерзкую и прожорливую топографы даже в июле не видели. При очередном переходе Анемподист не заметил яму в траве и еще раз выкупался, на этот раз выше пояса.
Материться начал еще в полете и дал своему красноречию настолько полную волю, что импровизации привели помощника в восторг. Он хохотал, помогая деду стаскивать сапоги, собирая для костра сушняк. После командировки, гнусно привирая, по памяти воспроизводил в отделе «Монолог Филиппыча из положения лежа на боку». Дед не обижался и даже уточнял детали. Так у них, у топографов, принято, иначе сдохнешь на первом же километре, одно слово — мазохисты.
Святая семейка. Пианиссимо
Сработали до срока, получили деньги, как было обещано, и устроили застолье. Это традиция. Так же в театрах обмывают премьеры.
У нас свой театр, вот сцена первая.
Во главе стола сидит Ген, начальник отдела. У него большое лицо, можно сказать — морда, и подагрические колени. Главный Мазохист.
Сорок пятого года рождения, мазохировать он начал не по своей воле, а по условиям жизни, еще в раннем детстве. Потом выбрал себе профессию топографа.
Преуспел в топографии, усовершенствовался в мазохизме и терять лавры Главного Мазохиста не желал.
Состязаться с ним трудно. Советская власть наградила его орденом Трудового Красного Знамени, а мазохизм — подагрой. Сам себя он возвеличил титулом Черепаха, хотя походкой больше напоминает утку с яйцами, не дай бог упасть, яйца разобьются.
Подагру пользует исключительно мочой. Помощь коллектива, а именно: еженедельные теплые ванны из коктейлей от группы доброжелателей, — категорически отвергает.
График от природы, в стесненных условиях глазом фотографирует местность и без ошибок переносит на планшет. В юности за такое бывал бит, но не исправился. Вдобавок Мичуринец.
На объекте, не сходя с места, делал планшетам вивисекцию, одновременно варил борщи марки «Г» — генетические. Не подумайте про генетику или что-то еще плохое. Генетический борщ получил название от имени автора, Большого Гена. Картофелины он резал на три части, капустные кочаны — по количеству едоков, помидоры, морковку, лук и свеклу зажаривал на сковородке целиком, а дальше — кому что попалось, а не хочешь, так и не жри.
По правую руку от Большого Гена сидит прогонистый сухощавый садомазохист Палыч, мастер и верный сын своего ремесла, большой друг шумных застолий.
Состязаться с Палычем что в работе, что в садомазохизме — трудно, он очень изобретателен. Однажды, для сохранения родного тепла зимой, придумал и сшил кожаные штаны под горло, ходячий спальный мешок.
Как-то, придя в отдел в своих обширных шароварах, плюхнулся с размаху на стул. Штаны выдохнули, как кузнечные мехи, после выдоха женщины тихо и вежливо вышли, а мужики стали комментировать нюансы выдоха, мол, с утра копил и выдал всю коллекцию. На Палыча поглядели с подозрением.
Заподозрив неладное, он начал щупать штаны и усугубил ситуацию. Отдельские от хохота валялись на столах. Посоветовали снять штаны и вывернуть содержимое в бочку с лимоном. Тогда Палыч еще умел краснеть, он покраснел и удалился. Кожаные штаны больше не надевал, но и не выкинул, спрятал в кладовку. Зачем-то держит.
А штаны, что за черт, уже лет десять хранят букет, в чулане их духом пропитались даже деревянные штативы. Удобно, их ни с чьими не перепутаешь и чужой не заберет, меченые.
Справа от Палыча сидит евоный адъютант Боб-Акула. Сухенький, небольшого роста, с плешивой головой и ироничным взглядом. Хитер, умеет вовремя смываться от ситуаций. Едва потянуло перестройкой, обменял Таджикистан на Дальний Восток. Известен как увлеченный мичуринец, успешно передающий навыки любителя сада своему денщику по кличке Враг Народа.
За столом орудует БМВ, начинающий. Тощий и резкий, выворачивает сумки, выдергивает из холодильника банки, баночки, кулечки и свертки, опрокидывает содержимое в тарелки и расставляет их на столе. Ложки и вилки мечет как карты и попадает куда надо.
Большой Ген помогает накрывать и доедает то, что не отлипло от кастрюлек и котелков. Толстым указательным пальцем правой руки огребает борта, собранное отправляет в большой рот и облизывает палец. Обсасывает опустошенные кульки, демонстрируя тяжкое наследие трудного детства и хорошей топографической школы. На него не обижаются, его не замечают, жратвы хватит.
Особнячком сидит Гошич. Аккуратный, корректный и осторожный. Топограф от бога. Мазохист по собственному недосмотру, тихушник. Два года назад приехал с объекта домой, вошел в двери, сбросил рюкзак, снял куртку, повесил на плечики и пошел в туалет. Сделав дело, не смог встать. Минут сорок, пытаясь подняться, без успеха елозил локтями и плечами по гладким стенкам сортира. Не сумел, свалился на пол и пополз к дивану. Пальцы рук не работали, двумя скрюченными култышками стянул на пол покрывало, укрылся им и начал болеть.
Болел скромно и молча. В гальюне оборудовал подобие шведской стенки на уровни всяких нужд. Через три месяца вышел на работу. Профессиональный радикулитчик.
Известный уже Анемподист, поглядывая из темного угла на стол, чем-то занимается. Синхронно движет обеими руками, что-то мнет. На лице блаженство.
— Анемподист Филиппыч, ну ты скоро кончишь?
— Сейчас, уже кончаю. — Раздаются два тяжелых глухих удара, выдох облегчения и мешочек с размятой солью ложится на стол.
Отсутствует денщик Боба-Акулы, Враг Народа, садист-весельчак и эпизодический поклонник Бахуса. Его послали за водкой, которая не хранится даже в холодильнике, каждый раз закупают свежую.
СтакКато
Появляется Враг Народа. Он встрепан, глаза, как у омара, навыкате, улыбка по диагонали от уха до уха. Ему не терпится что-то рассказать, но горящие души останавливают вражеское недержание речи: «Потом расскажешь».
Большой Ген достает из-под стола никогда не мытые стопарики. Стопарики не моют по двум причинам: первое — для сохранения букета, второе — просто для сохранности, кто же позарится на такие замутызганные. Букет дело тоже не второстепенное. Допустим, вчера вы закусили селедкой, я сегодня селедки нет. Не беда, будете наслаждаться вчерашним запахом. Есть неудобство, даже не неудобство, так себе: за годы эксплуатации стаканчики обрели устойчивый шинельный цвет с незначительными оттенками. Оттенки по возрасту, как годичные кольца на пеньках.
Во первых строках Большой Ген демонстрирует трюк, который нравится всем. Выстраивает стаканчики дугой, один к одному, делает взмах бутылкой, и, как по волшебному мановению, все налито поровну. Произносит тост:
— Хоп!
Опрокинули. Босс зорким глазом глянул на Врага Народа.
— Где болтался, во Владивосток бегал?
— Очередь была, чуть не обосрался.
— В сортире, что ли, очередь?
— Нет, за водкой.
— Ну и ну...
— Сегодня не пьешь?
— Палыч на месяц епитимью наложил.
— Гонцом будешь.
Враг кивнул и улыбнулся. Если Враг улыбается, а глаза невинные, значит, где-то нагадил...
Пиано. Фортиссимо
После третьего «Ну!» началось словоизвержение. Каждый извергал свой вулкан по-своему.
Боб-Акула когда-то учился на астронома, но всю жизнь проработал на помойках. При поддаче, закатывая глаза и воздевая длани, разглагольствовал о каких-то звездочках; канифолил чужие пьяные мозги альфой Центавра.
Палыч, ослепительно улыбаясь, теоретизировал о бабах и находил слушателей в лицах окончательных теоретиков.
Главный Ген, раздобревши как обычно, расстегнул ремень — так влезет больше. Он слушал сразу всех на предмет, когда наливать.
Филиппыч что-то мял, меняя руки, наверное готовил к извержению свой вулкан. Его вулкан извергался исключительно грязью и крупнообломочным материалом.
Гошич сегодня работал дежурной совестью. Настала его очередь стыдиться за всю компанию сразу, и он старался.
Ему стыдно было слушать речи, стыдно смотреть, как пьют, стыдно за немытые стаканы, очень стыдно за босса с расстегнутой ширинкой. Он выполнял роль стыдника-автопокаятеля (все пьют — один за всех кается). Роль неудобная, пить разрешается через две на третью, и от этого становится еще стыднее. Стыдник не произносит тостов и речей. По достижении полного всеобщего бесстыдства, он организует доставку бесстыдников по домам. Отстыдивший свой черед получает с собой бутылку. Большой Ген получает две бутылки: одну — как все, вторую за должность.
Сегодня стыдно Гошичу, завтра — кому другому, главное — чтобы дежурная совесть не дремала. Отстыдился на совесть, растолкал бесстыдников по домам, сам пришел домой и отдыхай за бутылкой, как все нормальные люди. Дома пусть жене будет стыдно.
В углу скромно кушал К-55, водитель уазки, куда дежурный стыдник будет укладывать тела. К-55 — для отдела находка, поди-ка поищи непьющего шофера. Псевдоним он получил от найденного в сельском сарае старинного мотоцикла, который оказался очень живуч и завелся с полпинка. Шофера уважают за трезвость и человечность, он отвечает взаимностью.
Глаголят все, БМВ тоже изъявил желание толкнуть речь. Ему налили, он встал, вознес к небу шинельный стаканчик, но потерял мысль и временно успокоился.
Между тем водка подошла к завершению. Большой Ген достал из кармана купюру и протянул Врагу Народа. Тот, опоясав лицо улыбкой, пнул что-то под столом, снялся и полетел. Из-под стола бессовестно завоняло штативом. Бесстыдники поняли, что не за водкой давеча стоял голубок и не в сортир, а добывал кожаные штаны Палыча. Сунул их под стол в уверенности, что случайно наступят и пакет лопнет. Не дождался, потому надавил сам.
БМВ и К-55, новички, непосвященные в историю со штанами, зажав носы, отскочили от стола. Остальные радостно заржали, довольные тем, что еще двое получили причастие.
Враг Народа сегодня заработал наказание. Посовещались и решили: штаны — на выход, тряпки — в похожий кулек и под стол, отсеки провентилировать, действовать по обстоятельствам.
Пока изобретали муляж, К-55 сообразил отнести подлинник в машину, где Враг Народа неосмотрительно оставил свой рюкзак. Удалив вражескую телогрейку, К-55 заправил штаны в двойной пакет и упаковал в рюкзак как подарок, пусть, мол, дома насладится. Мурлыкая: «Ночной зефир струит эфир...», начинающий садист вернулся к столу.
Расселись как ни в чем не бывало. Боб-Акула под общий хохот рассказал, как по воле Врага Народа в пять командировок возил в рюкзаке один и тот же ржавый замок. Найдя замок, он выкидывал его даже в речку, но, вернувшись домой, неизменно находил в рюкзаке. Поняв, что тут нечисто, исследовал кладовку Палыча и нашел там еще полведра совершенно одинаковых ржавых замков. Не было магии, был большой запас. Тогда-то денщику и было присвоено звание Врага Народа.
В дверном притворе что-то сверкнуло. Дверь открылась, обнаружив два блестящих любопытных вражеских глаза. За столом шла обычная пьяная бубнежка, а под столом валялся муляж, зловонный теоретически.
Вошел, улыбаясь, выставил на стол водку «Продолжение следует» и, невзначай, еще раз надавил на пакет. Реакции не последовало, и Враг уселся за стол сильно озадаченным.
Принесенное выпили, хотели еще добавить, но тут заговорила дежурная совесть, которую полагалось слушаться. Гошич, Враг Народа и К-55 свели набанкетившихся старикашек в машину, БМВ, резкий и почти трезвый, куда-то побежал, возможно догоняться — холостяк. Зафыркал мотор, и началась развозка мебели, так одна из жен называет своего благоверного в пьяном виде. Доругой элементы мебельного гарнитура с нежным злорадством поглядывали на Врага Народа, а тот сосредоточенно думал и не замечал таинственных ухмылок...
Синкопы. Пиано
Везомые уазкой обломки мебельных гарнитуров лет тридцать назад побежали бы догоняться, как сегодня БМВ. Но их звезды уже подернулись туманом, и сегодня, умиротворенные алкоголем, с мудростью в черепных коробках, они ехали не догоняться и даже не к бабам, а к ворчливым, экономным русским бабкам, благодаря которым ходят в постиранных рубашках, и вообще — ходят.
При Советской власти все они сидели бы или лежали на пенсиях, но пришли реформаторы, взявшиеся все ломать и все, что по-русски, — портить. В законах о пенсионных льготах перестановкой запятых упразднили советские безобразия. Теперь дедам предстояло прямо от теодолитов отправляться к «верхним людям». Путинского максимума они в большинстве достигли, а кое-кто, перевалив через отметку 58.0, жил лишнее. Растраченное в поле здоровье ускоряло их взлет к «верхним людям». Об этом думал Анемподист, разминая колени синхронными движениями обеих рук. На его лице было написано блаженство.
Уазка меж тем подъехала к дому Боба-Акулы. Боб вышел из фургона, огляделся в поисках материального отражения нравственного ориентира и нашел его в образе электрического столба. Отвесность столба Боб приметил лет пятнадцать назад и принял ее за эталон. Шло время, столб кренился от подъезда и чуть вправо, но, с точки пьяного зрения Боба, эталон стоял отвесно, и, примерившись к столбу, дед тронулся домой, как буржуй, высокомерно откинувшись назад и чуть вправо.
Воровато оглянувшись, Боб было предпринял попытку рыскнуть влево, к пивному киоску, но денщик, верный ему Враг Народа, бывший флотский штурман, вышел из машины, взял патрона под локотки, скорректировал направление и повел для передачи из рук в руки. У дверей квартиры уравновесил, нажал на кнопку звонка, слетел по лестничному маршу на пол-этажа, проследил приемку и, успокоенный, удалился.
В следующем пункте жили изобретатель кожаных штанов Палыч и Гошич, сегодняшний стыдник, и.о. дежурной совести, оба практически трезвые и оттого неинтересные.
Подхватив рюкзак, вскоре выскочил Враг Народа. Объем и вес рюкзака не изменились...
Старые бесстыдники поехали дальше.
Больше всех ел и пил, громче всех храпел и дальше всех обитал Большой Ген. Для того чтобы упоить такой дирижабль, водки требовалось много. Ген немало принял, но от принятого лишь слегка покраснела морда, был явный недобор, и он изрек: «Попить хочется». Водитель изобразил на лице законченное простодушие и достал бутылку минералки. Ген скривил свое большое лицо, промычал что-то про иху мать и попросил остановиться у магазина.
— Я схожу, — вызвался Анемподист.
Уже с неделю он маялся коленями, поднимался трудно, хватаясь за стол и со смешком произнося: «Экипаж, взлетаю».
— Сиди, Филиппыч, я схожу, — вызвался К-55, — а вам, деды, не много ли будет?
— Мне — не много, — сказал Босс, — а Филиппыч, как захочет. Значит так, две и закусь.
Деды ненадолго остались одни. Они проработали вместе больше тридцати лет, знали друг друга как облупленных, случалось и лаялись, но, как два старых вола, тянули повозку в силу привычки ее тянуть, да и жрать было надо и за жилье платить. В отличие от олигархов, зарплаты им хватало и хватит, если это будет полевая зарплата. Эхх!
Ген уже не первый год был на инвалидности, он знал, как болит ходовая часть, к своей боли он притерпелся, сжился с ней. Спросил непривычно сочувственно:
— Болит?
— Болит, мать его...
— Тебе отваляться надо. И вообще, дурак, я только сегодня узнал, что ты искупался. Ну и бросил бы, черт с ней, тебе уже не восемнадцать лет.
— А ты бросил бы?
— Нет.
— Ну и помалкивай. Я, пожалуй, отваляюсь все-таки с неделю.
— Да хоть две. Не приходи завтра на работу.
— Ты что, завтра мы все должны увидеть, что стало с Врагом Народа. С утра буду обязательно, а там будет видно.
К-55, вернувшись с покупками, увидел лукавые рожи хохочущих старикашек. Узнав причину, рассказал в красках, как подменил телогрейку на штаны. Не будь машина тесной, валяться бы дедам на полу, и не от водки, а от хохота в предвкушении «сладкой» мести.
Выпили по полстаканчика, заели колбасой с хлебом и поехали дальше. Следующим выходил Филиппыч. У его дома они еще приняли и заели. Отворив двери фургона, Анемподист произнес уже традиционное: «Экипаж, взлетаю», сполз с сидения на тротуар и заковылял к подъезду. К-55 и Шеф с сочувствием на лицах наблюдали, как этот, еще десять дней назад уверенный, выносливый человек, с трудом одолел ступеньку в пятнадцать сантиметров высотой. Дождались, когда закрылась дверь подъезда, и отбыли...
Утро туманное. Роман-с
— Отдай нам Кемский волость.
— Кемскую волость?
— О, я, я, Кемский волость...
— Да забирай.
— Ты что, морда, казенные земли раздаешь?
Из кинофильма «Иван Васильевич
меняет профессию».
Утром участники банкета в отдел приперлись ни свет ни заря. Все очень хотели увидеть явление Врага народу. Враг прибыл позже, с широчайшей улыбкой на лице. Безгрешные глаза его сияли лаской, значит, уже нагадил.
Топографическое терпение взяло верх над садистским любопытством: не сговариваясь, промолчали.
Финал не заставил ждать. Начальник отдела прошел на свое место и тяжело плюхнулся на стул с запасной подушкой. Подушка зычно выдохнула штативным духом. В следующую минуту Шеф шел по коридору со стулом, оставляя за собою густой шлейф отравленного воздуха. Он решил истребить это зло. Выйдя на задний двор, чиркнул спичкой и едва успел отскочить от пламени. Стул факелом отсалютовал осеннему небу и сгорел, как «Шаттл», расшвыривая горящие клочья. После сожжения Ген долго колотил ладонями по задней части своих штанов, стряхивая букет, а топографы ржали, наблюдая из окна сортира это своеобразное очищение.
В ходе дознания выяснилось, что едва Враг пришел домой — жена направила его в ванну. Он помылся, но все без толку. Подумав, шевельнул рюкзак, сразу все понял, схватил его и утащил на помойку. Кормившиеся с помойки бездомные собаки тут же разбежались.
Утром, выглянув в окно, Враг обнаружил, что ночью рюкзак никто не тронул. К помойке не приближались ни бичи, ни бездомные собаки, ни, тем более, добропорядочные граждане. Великовозрастный хулиган с большим полиэтиленовым мешком отправился исправлять ошибку, чтобы весь микрорайон не отравить.
Сдерживая дыхание, он упаковал в мешок штаны, ставшие уже эстафетной палочкой. Сел в автобус и прибыл на работу раньше, чем дворники расчехлили метлы. Зарядил штанами «августейший» стул. Потом прошел в парк. Прогуливался там, поглядывая из-за кустов за сбором вчерашних собутыльников и напевая: «В парке Чаир распускаются розы...». Когда пришли все, состоялось явление Врага народу...
...Праздник надо заработать. От души насмеявшись, топографы принялись зарабатывать и на праздник, и на будни. Кто поехал в поле, кто сел за камералку.
Анемподист взялся разбирать накопленные за лето бумажки. Нужные раскладывал по конвертам, ненужные ликвидировал. Собрал разбросанные в столе гвоздики, винтики, гаечки и ссыпал в коробку, пригодятся. Заварил чай, попил, доложился шефу и поковылял отлеживаться в свою двухкомнатную берлогу.
На душе было мерзко, угодливый паханам ящик только что сообщил о начале раздачи русских земель закордонным претендентам...
Плодотворное дебютное начало. Кое-како
— И тебя полечат, и тебя полечат,
и меня полечат...
Из кинофильма «Иван Васильевич
меняет профессию»
Штанов было жаль, но островов у города жаль было намного больше. В середине девяностых Анемподист поработал в экспедиции, которая занималась изучением островов для русского использования. Не жаль своих трудов, обидно было, что какая-то Москва, опутавшая страну метастазами стяжательства, добралась сюда и распорядилась здесь без знаний, без моральных прав на эту землю.
Этак размышляя, Анемподист с трудом поднял ногу на ступеньку подошедшего автобуса, кое-как вошел и встал, уцепившись за поручни обеими руками. Пока автобус нес его в родной околоток, мысли перешли к коленям. Стал обдумывать собственный выход из пике. В поликлинику, с ее баночками свежей мочи и коридорами несвежих физиономий, он пока не спешил. Врачей не любил и побаивался, но валяться вот так просто две недели не собирался.
Придя домой, перво-наперво постелил на пол старый теплый тулупчик, чтобы лежать с выровненной хребтиной. Прикинул: годится ли сегодня контрастный душ, и решил, что не годится. Взял книжку, укрылся вторым тулупчиком и вскоре уснул. Спал недолго, засигналили колени, проснулся, начал искать болевые точки, нашел, а потом давил на них, что было силы и терпения. Эта испытанная им метода всегда помогала. Постучал себя палкой по всей конструкции, за исключением, конечно, головы, а когда полегчало — пошел готовить ужин.
Через три дня вышел на работу. На машине Палыча с Бобом-Акулой и Другом Народов, так переименовали Врага после передачи островов, отправились на топосъемку. Отработали четыре дня, а на пятый он не смог самостоятельно вылезть из машины. Подвезли домой, и Друг Народов извлек его на тротуар за шиворот. Кратким совещанием решили, что Филиппычу надо сдаваться медицине...
Дальнейшее он рассказывал своими словами, выйдя из больницы.
Исповедь. Бормотиссимо
— Ключница гнала...
Из кинофильма «Иван Васильевич
меняет профессию»
— Мужики, это был цирк. Захожу я домой, а пуговицы на ширинке меня не слушаются. Ну, думаю, черт возьми, в первый раз с детства меня пуговицы не слушаются. Хорошо еще дома никого не было. Втянул пузо и кулаками опустил штаны до малой нужды. Все сделал как надо, а назад штаны — никак. В простом виде иду к столу, втягиваю пузо, цепляюсь пряжкой за угол стола и приседаю, чтобы об угол штаны на себя надвинуть. Штаны никак, а сам упал на спину — ну позоруха, без штанов на полу валяюсь, будто пьяный, имею-мать... И встать не могу.
Послушать Филиппыча, так и в самом деле — цирк. Все было как-то иначе, а как было — может, когда расскажет, а может и просто, по-другому переврет.
— Ну, тут повезло, сын пришел и открыл дверь своим ключом. На меня глянул и хохочет: «Ты где это, дед, так наелся?» А я ему: «Ставь за оскорбление родителя бутылку. Трезвый я, это пуговицы на ширинке пьяные. Видел когда-нибудь пьяные пуговицы? А ну, помоги». Сын нагнулся, меня нюхнул — точно, спиртным не пахнет. Повернулся идти.
— Ты куда?
— За «скорой».
— А телефон на что?
— Такая «скорая» по телефону не ходит.
— Ты сначала в штаны меня вдень. Срам мерзнет, имею-мать.
Он меня рукой за шкирку взял и вдел в штаны. Не захотел о пьяные пуговицы руки марать. Усадил на диван и ушел.
Вернулся с бутылкой. У меня распочатая водка в холодильнике портится, старый холодильник, градус не держит. Чтобы не пропала, я допиваю сколько ни есть, а он свежую принес. Только название поганое, от какой-то сточной канавы. То ли от Плюснинки, может — Чердымовки, их в городе несколько, но точно не от канала Грибоедова.
Анемподист Филиппыч сидел на стуле, как на пеньке, и врал, как у костра. Отхлебнул чайку, закурил и, держа паузу, с минутку молчал. Он был в ударе, врал напропалую. Видно, больница пошла на пользу, он распрямился, посвежел и наел морду не меньшую, чем у Главного борщевара — Гена.
— Когда жена пришла домой, мы оба были кривыми, но здоровыми, я — особенно. Сын большой, что пьет, что не пьет — нет толку, один сплошной убыток.
Стал я спать укладываться, снимаю носки и думаю: это я что, носки на ботинки натягивал? Проверил — нет, ботинки в прихожке стоят, оказывается, это ступни разрослись. И когда только успели? Утром, что ли, не заметил? Ладно, думаю, какие уж есть. Лег и уснул. Часа в два ночи застучалась малая нужда. Я подниматься, а хрен. Звать жену неловко, я спать-то лег автономно, на полу, на тулупчик, чтобы хребтина была прямой.
Лежу, думаю. Понимаю, что думать можно еще минут сорок, а потом шлюзы сами распахнутся... имею-мать. Мысленно обращаюсь к своим членам, вы, мол, поссать-то меня стаскайте, а там видно будет. Проверил глаза — хлопают, уши шевелятся, зубы клацают, а вот руки лежат на груди, как с вечера сложил, и ни члена не работают, только пальчики немного движутся, ну там — кукиш сложить или что... Ноги в паре подтягиваются к животу и назад, к животу и назад, этакая порнография. Так это же целая эврика. Кухня близко, а там бутылки от минералки, и не надо вставать. Пихаться надо.
Подтянул ноги к животу и осторожно сделал первый отпих ногами. Получилось. Банзай, — думаю и начал пихаться. Допихался до кухни, нашел бутылку, пальчиками и зубами отвинтил пробочку, прицелился и ни капли не потерял. Вот что значит уметь думать, когда стучится беда, имею-мать. Пока пихался туда, рулить научился. Развернулся и назад, а бутылку не бросил, уснул на тулупчике с мочой у груди.
Один в больнице мне покруче историю рассказал, да только я не поверил, врал он конечно. Его вранье я потом как-нибудь расскажу. Складно врал.
Утром отправился в полуклинику. Почему так назвал? Да там половина больных, а половина будут больными, когда пройдут обследование. Одна загадка: куда исчезает первая половина, когда заболевает вторая? Полуклиника-то все равно из двух половин, больной и здоровой, иначе клиникой бы называлась. Кое-что я сам понял. Врачи говорят, мол, мы больных любим. Любят только одну половину моченосцев, это как так? А здоровых, что, не любят? То есть здоровый должен заболеть, тогда и его полюбят. А которые сегодня больные, куда деются? Тут мне открылась истина: в полуклинике идет круговорот: входишь в штопор — тебя начинают любить, выходишь — перестают. Ну, понятное дело, меня сразу полюбили. Любили недели четыре, а потом отдали в больницу. Видите, пузо отросло. Это от любви.
Анемподист закурил. Пусть покурит.
Тем утром он поднимался с помощью жены, табуретки, двух негнущихся ног и совершенно беспомощных, ослабевших рук, а когда встал — боль отлетела, как шелуха. В поликлинику все же пошел, на всякий случай... Лет пять не делал элементарного — флюорографии.
Выстрел «до востребования» часто бывает метким. Анемподист по ошибке вошел не в тот кабинет и попал к докторше, которая любит, когда люди здоровы, а больных приводит в порядок. Извинился и собрался выйти, но молодая докторша, возрастом что дочь, по каким-то неуловимым признакам, может по глазам или осунувшемуся лицу, определила, что этому деду нужно помочь.
— Садитесь, у меня пока никого нет. Что у вас?
— Думаю, что хондроз меня скрючил, ночью только что не подох, а утром отпустило. У меня это не в первый раз, но такого еще не бывало. Я в норме. Я редко болею, а регистратура карточки выкидывает. Каждый раз, лет в пять-восемь заводит новые. Думаю, что мне бы флюорографию не мешало пройти...
— Когда в последний раз были у врача?
— Не помню, может лет шесть назад.
— И не болели?
— Хандрил понемногу, да все как-то сам. Я терпеливый.
— Обследуемся, Анемподист Филиппович. Вам давно пора пройти обследование. Давайте карточку.
Анемподист протянул четыре пустые странички, скрепленные степлером.
— Что вас беспокоило?
— Все, что движется. Колени, ступни, пальцы, все.
— Покажите ступни.
Дед снял носки и с удивлением увидел те же лапти, что были с вечера. Утром, одеваясь, он этого не замечал. Терапевт Алиса Георгиевна от такой картины только головой покачала, выписала кучу направлений, приказала по всем записаться и после записи доложить.
Всякие там рентгены, «узюканья» по расписаниям растягивались дней на десять. Доложил об этом.
— Посидите. — Сходила, решила и направила Анемподиста по кабинетам.
Тем же днем он прошел почти все поликлиничные рентгены и «узюканья», а что не прошел — было на стороне, в городе. Следующим утром сдавал «зеркало души» и кровь.
Сдавая кровь, потихоньку мурлыкал: «Ну нате пейте кровь мою, кровососы гнусные». Молоденькая медсестра, знакомая с творчеством Высоцкого, подпела: «А сам — и мышцы не напряг и не попытался сжать кулак». Оба рассмеялись. Ну что же — соплеменники, у них одна родина, второй или третьей — нет. Живут под одним небом, одинаково думают, знают одни и те же сказки, стихи, поют одни песни. Графы в паспорте нет, но от корня графа одинаковая, единственная отроду, родная. Дед и чья-то внучка, чья — не важно, наша, своя. Вот тебе и песня, что строить, жить и любить помогает.
Память Анемподиста держит много песен и мелодий, а с воспроизведением неважно, слух паршивый. Потихоньку поет для себя, а если никого нет рядом — орет, глотка здоровая, как у Гопсмыка. На ходу орет марши, а когда сам, один, намурлыкивает: «Лейся, песня», «В лесу прифронтовом»... Любовь к пению, к фронтовым и довоенным песням передалась ему от отца-фронтовика, тот обладал слухом, красивым голосом и пел по-настоящему. Анемподист орал.
Застольный враль, геолог, позывной — Леопардыч, как-то рассказывал: «Иду по лесу, мороз припекает, слышу — орет шатун. Проверил ружье, нож за голяшку, иду. Голос будто на человечий пошибает. Подхожу. Стоит на вышке у теодолита Филиппыч, накручивает свои углы и, простите, поет».
Время шло, пухли колени, пухло досье, которое Алиса Георгиевна с улыбкой назвала повестью о настоящем человеке, Анемподист уточнил: «о бывшем»... Диагноз меж тем не ставился. Вся начинка в норме, а моча и кровь — дерьмо, и откуда дровишки растут — неясно. Тридцатисантиметровыми шажками добирался даже до спидоносной лаборатории, расположенной, как для смеху, на отшибе, в переулке Пилотов, там тоже оказались сплошные минусы.
Утрами вздергивал себя, как штангист, из глубокой разножки, потом по паре часов расхаживал свои нездоровые ноги и семенил к очередной проверке. Наконец диагноз был поставлен. Его владелец, заботами Алисы Георгиевны, был водворен в Главную больницу. Дальнейшее было делом медицинской техники и силой упрямства самого больного. Это уже неинтересно. Интересно было наблюдать, когда на малой площади собрались мужики с одной болячкой и одного возраста. Я предоставляю слово Анемподисту, а то, глядя на меня, он весь искурился.
Бункер Гитлера-Тюленина
— Демоны, держите демонов...
Из кинофильма «Иван Васильевич
меняет профессию»
— Отдай микрофон, протокольная душа, у меня сейчас мысль идет, извергнусь, потом может что доскажешь...
— Ну, про больницу. Меня туда приехали, вынули за шкирку и отвезли на лифте наверх, невысоко, всего-то на один этаж. Оказался в палате, встал на якорь и успокоился. Обитатели палат жрут, спят, читают, байки рассказывают, курят. Жрут больничное, жрут домашнее, жрут буфетное, жрут утром, вечером, днем, ночью.
Пожрут — идут курить. Курить вредно. В больнице даже говорят — нельзя. Доходяги вместе с младшим медперсоналом бегают курить в подвал. Заглянет в курилку строгий доктор, нашумит, разгонит курильщиков, сам покурит и уйдет. Стеснительный.
Пожрал сам, покорми товарища. В подвале живут котята среднего школьного возраста, курильщики угощают их объедками и наблюдают их. Кошаки, как и люди, очень разные, модель России.
Вот известный всем русским персонаж. Погоняло — Фюрер.
Грязно-зеленый, как немецкая шинель. Неумный и бессовестный. Дебильно большая башка, усы торчком вперед. Жратву отбирает у всех. Едва Фюрер унюхает, что где-то принимают пищу, — включает сирену и с любого конца коридора летит на запах. Остальные от фюрерского воя разбегаются. Когда нажрется, от харчей не уходит, лежит рядом, караулит, обязательно съест все.
Ваучер, еще один персонаж. Зломерзкий, рыжий, с ромбовидной башкой, поросячьми ресницами и наглым взглядом. Гоняет всех, кроме Фюрера. Гитлера панически боится на природном уровне. Жадный по происхождению. Что не съест — старается куда-то утащить, возможно — за границу. Заметив тревожное, хватает любой из кусков и старается удрать. Котята, даже Фюрер, не любят Ваучера. Ваучер это понимает, но по-людски жить не хочет, избранный. Значит будут бить, будут бить всегда, пока не откажется от незаслуженного статуса избранного... Гитлер тоже считал себя избранным...
Самый маленький котенок, черный, с белыми пятнами и ненормально вывернутыми в стороны задними лапками, похожий на нерпу, получил кличку Тюлень. Слабенькому Тюленю от общего стола ничего не доставалось. Курильщики приносили специально для него лучшие объедки и дежурили, пока не съест. Тюлень, видимо, сообразил, что всю жизнь охранять его не будут, и однажды...
При всех налетел на жрущего Фюрера, рванул его когтями по толстой морде справа, слева, справа, слева. Рванул так, что кровь брызнула и подвальный Шикльгрубер, воя, как юнкерс в пике, унесся в свою дыру зализывать раны. Подлый Ваучер попытался использовать капитуляцию Фюрера и под шумок стащить пайку, но получил жестокую трепку от маленького Тюленя. Рванув однажды на груди рубаху, этот котенок перестал бояться.
Кис-кисы смотрели на сцену расправы с Адольфом равнодушно, как дервиши в «Белом солнце пустыни».
Тюленю кличку поменяли. За отвагу курильщики стали звать его Серегой, как Сергея Тюленина, который не боялся гитлеров.
Адольфа после избиения видели редко. Ваучер своей манеры — украсть то, что ему не принадлежит — не оставил. Был дран Тюлениным еще не раз, нещадно. Теперь, когда кушает ластоногий, он не приближается. Крадет при случае. Пока жив.
Тюленин, наевшись, отходит, и тогда, почти ползком, приближаются кис-кисы. Вытаскивают кусочки из общего блюда, кому что достанется, вежливо и опрятно их съедают. В целом, ведут себя, как русские после приватизации: тихо, обиженно и приниженно. Святая троица, имею-мать...
МРОТ вам, еще кому? ПицЦикато
— Три куртки замшевых, импортных...
Из кинофильма «Иван Васильевич
меняет профессию»
— Мужики, сегодня без меня, у меня строгая врачиха, бдит. Разливайте, а я посижу с вами.
— Байку от крутого враля? Да запросто.
Там, в больнице, карусель. Одного ревматика подправят, отпустят, тут же селят другого. При мне восемь было, меня не считая. Все — географы, то есть работают на воздухе, на открытом воздухе, как я.
Был там авиамеханик с полевого аэродрома, с низовьев Амура. Ему под шесть-десят, механик опытный и с Бахусом состоит в нежных отношениях.
Когда ваучеры начали нас громить, самолеты стали летать редко. Пошли сокращения, из трех механиков двух сократили, в том числе и этого, Константина, пострадал за любовь.
Аэродромчик маленький, но дежурили сутками, мало ли — санрейс. По традиции, аж с тридцатых, авиатехники того аэродрома хоронят безродных и неопознанных. В поссовете даже такой фонд предусмотрен. Традиции больше шестидесяти лет, авиатехники приспособились, кладбище рядом, яма готовая есть всегда, ящик есть, есть деревянный обелиск, и, когда бы ни позвонили, помощники сталинских соколов за мелкую мзду исполняют положенный обряд, и даже поминки справляют. Как я понял, именно поминки являются наиболее важной частью погребения, то, что сопутствует — физическая работа. Даже думать не надо: яма есть, ящик есть, покойник есть... Обыкновенно покойников возили на больничной машине с крестом, а тут сломалась машина, звонят из больницы около шестнадцати часов и просят как-то выкрутиться.
Для сталинских соколят выкрутиться — это получить деньги на поминки, пока поссовет не закрылся, остальное дело техники. Техника? Да хоть тележка. Есть колеса — уже техника, а похоронить можно ночью, утром. Поминки, по традиции, — сегодня, традицию нарушать нельзя, это святое.
Константин выкатил свой «Урал», взял помощника и поехал в поселок, мол, машину там найдем, главное — успеть в поссовет. В поссовет успели, а машины найти — не получилось.
Ситуация. Мотоцикл с коляской, два мужика, больница, покойник, а на выезде из поселка пост ГАИ.
— Мы его прямо в одеяле затолкали в коляску, курткой прикрыли, а чтобы не доскреблись гаишники, каску на голову надели, так и похоронили в каске, куда ее после покойника. Да мы не так гаишников боялись. Покойник в коляске ехал как положено, вперед ногами, но ведь не лежал, сидел. За такое поселковые побить могли. Коляску потом помыли. А поминки сделали как положено. Сначала на кладбище, потом дома, утром еще помянули, днем тоже поминали...
В повествование вклинился один из артроидов: «Ты же свистел, что вы стоя его везли». Но Константина не смутишь.
— Которого стоя везли, это раньше было. Он не гнулся. Поставили, расчалили, каску одели...
Ревматики, кто стоял нерасчаленным, попадали от хохота... Всего было три варианта брехни, третий — поверх коляски, но каска присутствовала везде.
— А тут начальник аэропорта сменился. Новый, «праведничек», пронюхал про похороны и выгнал меня. Я сейчас тапки шью. Крепкие, лучше китайских и дешевле. Буду производство расширять. Обдумываю поставки тапок в Москву. Буду туда посылать исключительно белые тапки. Москве надо очень много белых тапок.
Вот брехун, круче Мюнхгаузена.
— Братцы, я в родных стенах, я выпью с вами потом, когда врачиха разрешит. У меня какая-то редкостная форма, меня, как экспонат, возили на выставку ревматизмов. Обещали приз дать, вот вылечусь, приз получу, тогда и обмоем.
Отповедь
Ну что с ним, с русским, сделаешь? Убить его мало, его, мертвого, еще и повалить надо.
Так-то, ваучеры, мать-перемать.
(Опубликовано в № 1, 2007 г.)
