Сергей КУЧЕРЕНКО
Сазан — речной гладиатор
Мечта рыбацкая. Рыба красивая, осторожная и сильная. Трудно ее подсечь, но не проще и добыть из воды. Сазан почти всеяден. Неприхотлив и живуч, высокая экологическая пластичность позволяет ему жить на большей части Амурского бассейна. Икромет проходит в две-три очереди, самка откладывает до полутора миллионов икринок. Созревает в пять-шесть лет. Живет до двадцати четырех лет, достигая метровой длины и двадцатикилограммового веса.
Как-то рыбачили мы с другом на Тунгуске в ту пору, когда на прогревшихся летних разливах отчаянно плясали нерестившиеся сазаны. Картина была захватывающей: в утренней прохладе стаи речных красавцев мощными ударами хвостов взвихривали воду, гнули и мяли притопленную траву, свечой взмывали в воздух. Они словно демонстрировали зелено-голубому миру прелесть оранжевых хвостов и плавников на закованных в блестящую броню из чешуи плотных телах с золотистыми боками, светло-желтыми брюшками и коричневатыми с прозеленью и синью спинами. Шумно плюхаясь в свою стихию, они поднимали тучи брызг, в которых трепетало солнечное серебро и радужное многоцветье... То там, то здесь прорезали тихую полую воду сазаньи плавники, хвосты, а то и гребнистые спины, и круги от них снова тяжело и плавно будоражили воду.
Смотрел я на все это и думал: может быть, рыбам тоже ведомы какие-то радости и страдания? И если нет, то почему этак буйствуют, а в другое время — стоят отрешенно, ни в чем не нуждаясь и мало на что реагируя?
Такие раздумья — что! Когда-то я с рыбами пытался… разговаривать. Ведь в детстве мы владели поразительным умением одухотворять неживые предметы, очеловечивать зверя, птицу, рыбу, даже рака или мотылька... С годами умнея и черствея, мы эту способность утрачиваем: не той чуткости становятся душа и серд-це, не то воображение, не той яркости восприятие природного мира. А жаль!
Напарник мой был из тех, кто летнюю рыбалку без сазана не признавал. Я смотрел, как он не рыбачил, а — священнодействовал, и хорошо понимал его: эта великолепная, во всех отношениях поистине царская рыба стоит восторженного внимания и даже поклонения. И хотя нет для меня в реках ничего милее карася, я подолгу любовался, как в садке друга лениво шевелили жабрами и хвостами, недоуменно поводя золотистыми глазами, добрые оранжеворотые полуметровые сазаны-красавцы.
А за ухой он возбужденно и важно, словно на лекции, просвещал меня: «Звучит-то как по-латыни: ципринус карпио! Благороден, но неприхотлив, смел, но осторожен, сообразителен и хитер! Еще в античном мире он был посвящен Венере Кипрской и считался символом плодородия... Чтобы его подсечь, нужны умение и железные нервы. А как он силен и буен на крючке, какие «свечки» выкидывает! Пятикилограммовый «сазанчик» тянет леску с пудовой силой, а выносливость-то, выносливость — семь потов с тебя сойдет, пока его одолеешь... Назови мне мгновения счастливее и радостнее тех, когда ты воюешь с сазаном, как с гладиатором! Только искусный, хладнокровный да осторожный рыбак может его поймать... А как прекрасен он в садке — вроде отлили его из бронзы, а потом позолотили.»
Я мягко пытаюсь его успокоить: «В скромной красоте карася свое очарование...» Да где там! Он обрушивает на меня новый поток информации: «Да скажи ты мне, кого разводят в прудах с древности? Сазана! А назовешь ли более важную в современном прудоводстве рыбу? Знаешь ли, как много пород карпа развели, и каких разных, и каких красивых! Даже белых, красных и пятнистых! Даже таких, что почти без костей! Растут эти карпы не по дням, а по часам: всего на второе свое лето на обильном харче нагуливают до килограмма, а к концу третьего — они уже едва ли не полуметровые. С одного гектара в добрых хозяйствах берут до двух тысяч таких трехлеток. Представь себе: тридцать—сорок центнеров деликатесной рыбы с гектара...»
Воспользовавшись тем, что мой темпераментный собеседник полез в костер за угольком для сигареты, я опять подал голос: «В той же древности, друг мой, сазана считали речной свиньей, потому что он прожорлив и всеяден, что твоя чушка... Обрати внимание: у него даже рот розовый, как у поросенка...» Но он снова обрезал: «Ну и что же! А что бы делало теперь человечество без свиней? Этакое к ним пренебрежение, а свинину-то уплетают за милую душу! Что записал Даль в своем «Толковом словаре»? — «Сазанина ближе всякой рыбы к говядине»... Не скрою, что амурский сазан намного жирнее волжского, так нам же этим нужно гордиться!»
Слушал я его, но уже не слышал, с головой нырнув в свое детство. Припомнился мне и «водяной глаз». Поставил я как-то плот на якорь в тихой заводи, где частенько прыгали сазаны, наживил удочки хлебом с постным маслом, опустил между бревен и замер... Караси стоят или лениво проплывают, косатки мелькают, востробрюшки косячками суетятся, молодь всякая... Потом вижу — муть со стороны залива на меня надвигается. Со дна идет. Присмотрелся и ахнул: косяк сазанов роется в иле, что кабаны. Уцепился глазами за ближнего, самого крупного: наклонится тот крутым углом головой книзу, ударит хвостом, вгонит голову в ил по самые глаза, повозится в нем, вылезет, отплывет в сторону на чистую воду и заработает ртом да жабрами! Судя по всему, насобирал он там всякого корма, а теперь его обрабатывает, отправляя съедобное на перемол в жернова трехрядных глоточных зубов, а все лишнее выбрасывая через жабры...
Подплыли эти сазаны к моим хлебным мякишам и застыли. Обследуют. Маракуют — что к чему. Тот самый большой стал осторожно щупать соблазнительное, но крайне подозрительное лакомство мясистыми губами и усиками. Как бы напустил на него трубку рта, но тут же и снял. Отплыл и снова вернулся, вроде что надумал.
Другие сазаны остальными моими масляными хлебами заинтересовались, тоже щупают их губами да принюхиваются. Мелкие крошки, отрывающиеся от мякишей, тут же заглатывают, а наживу на крючке не берут. Хитрые, бестии. Сообразительные. Ну чем не водяные лисицы?
Но вдруг большой, сильно махнув хвостом, подлетел к одному из меньших, оказавшемуся на отшибе, и навис над ним, угрожающе растопырив напрягшиеся плавники и раздув жаберные крышки. А тот без промедлений стал медленно, как бы отрешенно поворачиваться, привставая столбиком головой кверху. И «старший» успокоился, отошел: у рыб, оказывается, лежачего не бьют! Но зачем он, подплыв к другой рыбе, волнообразно задвигал спинным плавником, перекосил хвост, открыл рот?
Много позже узнал я, что у рыб, в том числе у сазана, для взаимоотношений существует своеобразный язык поз, телодвижений. Что-то вроде «разговорного языка» глухонемых. Однако рыбы вовсе не глухи — они слышат не хуже нас, да к тому же далеко не безгласы. Поговорка: «Нем как рыба» бытовала от незнания. Рыбы издают всевозможные звуки — при помощи различных приспособлений. Мы не слышим эти звуки потому, что они почти не выходят из воды в воздух, рыбы же воспринимают их чутко и четко. И это не все! Общаются рыбы и посредством химических сигналов и электромагнитных импульсов...
«Разговорный язык» сазану особенно необходим, потому что он — рыба общественная, живущая стайками. Стайки эти тем больше, чем моложе сазанчики. Взрослые собираются в большие косяки лишь в нерест и ко времени залегания на зимовку.
В Амурском бассейне сазан распространен очень широко — почти от Шилки и Аргуни до лимана, однако неравномерно. Нет его в горных реках, нет и в спокойных, летом достаточно прогреваемых, но без придаточной системы: ему нужна хорошо разработанная пойма с протоками, озерами, заливами, богатыми растениями и донным илом.
И чем теплее лето — тем сазану лучше. Выше Благовещенска, где Амур имеет горный характер, и ниже Николаевска, где летом тепла маловато, сазан довольно редок и худ. В море не выходит.
Поскольку Амур на своем огромном протяжении то широко разбегается на сотни проток и заливов, то сжимается горами в единую «трубу», условия обитания сазана изменчивы, и потому живет он отдельными популяциями, в которых особей при известном навыке можно отличить по размерам, цвету, числу мягких лучей в спинном плавнике, развитию усиков, относительному диаметру глаза.
И живут они довольно оседло. Вот ихтиологи поймали однажды, пометили и вернули в Амур около тысячи сазанов. Из повторно отловленных в течение по-следующих четырех лет большинство пришлось на места мечения или поблизости от них — не далее восьмидесяти километров. На триста пятьдесят километров удалился лишь один бродяга, да по паре на двести семьдесят и двести тридцать километров уплыли. А так, в норме, сазаны нерестятся, нагуливают жир и зимуют из года в год в одних и тех же водоемах.
Мне самому не раз приходилось вытаскивать этих рыб точно в тех же местах, где они обрывали мои крючки несколькими месяцами раньше. Почему я уверен, что это именно они были? Да потому, что у каждого рыбака своя манера привязывать крючки, свои излюбленные лески и грузила.
А сравнивают сазана со свиньей не зря. Карпа обычно уподобляют домашней чушке, ну а сазан — что дикий кабан: почти всеяден, ест много, способен основательно жиреть. Даже в иле постоянно копается, как кабан в лесной подстилке и земле. В Амурском бассейне сазан столь же обыкновенен и для рыбака так же притягателен, как вепрь для охотника в уссурийских лесах.
Я хорошо помню, как много было этой великолепной рыбы прежде и какие здоровенные экземпляры встречались! До тридцати тысяч центнеров ловили за сезон. И обратите внимание на средние размеры сазана в уловах тех лет: сорок—сорок пять, до шестидесяти восьми сантиметров! А средний возраст — пять-шесть лет. Треть заготовок крупного частика в Амуре приходилась на сазана, его уловы достигали пятнадцати процентов общей промысловой добычи всех амурских частиковых рыб.
Однако сазана ловили столь же бесхозяйственно, как и других промысловых рыб. Облавливали зимовальные ямы, в которых полусонный сазан стоит плотными многотысячными рядами, собравшись с большой площади. Неоднократно сообщалось о случаях вылова с таких ям одним заметом невода до двадцати тысяч мерных сазанов весом по шесть—восемь килограммов каждый. Сто сорок тонн на тоню! Невероятно!.. Но и мне приходилось быть свидетелем «выгребания» из таких ям в сороковых годах по пять—восемь тысяч отборных особей.
Конечно же, устойчивое снижение промысловых уловов было вполне закономерным. Уже в середине сороковых годов прошлого века они сократились в три-четыре раза... В следующем (многоводном) десятилетии сазана стало заметно больше, но общая добыча едва достигала лишь половинных размеров предвоенных лет, а потом снова сократилась до шести-семи тысяч центнеров за сезон. В конце пятидесятых — начале шестидесятых годов условия для нереста и нагула в бассейне Амура были хорошими, сазаньи популяции выросли и уплотнились, а тут еще промысловики обзавелись капроновыми снастями. И уловы «подпрыгнули» до десяти тысяч центнеров. В 1966 году взяли 8183 центнера, но за четыре последующих года промысловые уловы сазана катастрофически упали. И сильно измельчала эта рыба. И это измельчание произошло несмотря на высокую плодовитость сазана, скороспелость, неприхотливость к кормам, чистоте и температуре воды.
Вот цифры, характеризующие эту плодовитость. У самки к нересту созревает несколько сот тысяч икринок, бывает — до полутора миллионов. Икромет обычно проходит в две-три очереди: он сильно растянут по двум летним месяцам, а потому весь приплод гибнет редко.
Оплодотворенные икринки обязательно должны приклеиться к стебелькам трав. Через четыре-пять дней из них выклевываются личинки, какое-то время они неподвижно висят в теплой воде, быстро подрастая. В возрасте восьми суток начинают активно питаться, плавать и уходят в придонные заросли, где энергично ищут коловраток, мелких рачков, не игнорируют и водоросли.
Ест сазан почти все, и ест много, но главным его кормом являются обильные в иле личинки хирономид, разные моллюски, растительность, в том числе и семена, молодые побеги камыша, тростника, дальневосточного дикого риса, вейника и осок.
О всеядности этой рыбы можно судить по рыбацким наживкам: дождевой червяк, кузнечик, гусеницы и другие личинки; мясо рака и моллюсков, улитки и слизни; хлеб, картошка, жмых, горох. Голодающий сазан может заглотить и живца. Карпы в рыбоводных прудах едят всевозможные комбикорма, а карп — это одомашненная форма сазана, и как бы человек ни изменил его вид, отпусти его на волю — потомство со временем уподобится своим предкам. Одичает.
Сазан действительно скороспел: в августе в два-три сантиметра, в сентябре, перед первой зимовкой, — в четыре-пять. Через год сазанчик подрастает до тринадцати сантиметров, еще через год он удваивает свою длину, а после четвертого лета уже почти совсем взросл: до тридцати четырех сантиметров в длину, весом тянет шестьсот—восемьсот граммов, даже под кило. А рост продолжается в том же темпе. В полуметровом сазане, прожившем семь-восемь лет, четыре—пять килограммов, к десятилетию он увесистее почти в два раза... В Амуре сазан созревает гораздо позднее прудового карпа — в пять-шесть лет достигнув тридцатипяти- сорокасантиметровой длины и перевалив за килограммовый вес. И растет он здесь медленнее, а почему — расскажем немного позднее.
Живет сазан долго — в Амуре известны двадцатичетырехлетние. И почти всю свою жизнь растет. Тем без малого пудовым, вытянувшимся в длину до девяноста сантиметров, которых мне посчастливилось лавливать, оказывалось около пятнадцати лет.
Судя по литературным источникам и свидетельствам старожилов, поимка двадцатикилограммового амурского сазана с метровым богатырским телом раньше вовсе не считалась сенсационной. Поразительны достоверные факты иного рода. В начале XIX века недалеко от Таганрога поймали сазана-гиганта весом пятьдесят пять килограммов, в реке Воронеж — шестидесятивосьмикилограммового. Француз М. Рувьер в реке Ионна после часового единоборства вытащил карпа в сорок килограммов, в возрасте, как потом выяснили, свыше ста лет. Даже не верится. В Бангладеш на реке Мегхна был выловлен карп в пятьдесят пять килограммов при стодвадцатисантиметровой длине. А сколько ему оказалось лет — не сообщалось.
В Японии карпы глубоко почитаемы, с ними ведется селекционная работа. В частных прудах содержится немало карпов-долгожителей, имеющих собственные клички. И есть среди них немало таких, кому за сто лет. А вот карпу по кличке Ханако, принадлежащему доктору Косихара, еще в 1977 году исполнилось двести двадцать три года, хотя он и не вытянулся за восемьдесят сантиметров. Этот древний карп превосходно здоров, подвижен, обладает отменным аппетитом, хотя по ряду соображений, думается мне, до отвала его никогда не кормили и не кормят. И правильно делают!..
В Амуре подобных гигантов не встречали, и не достигает здесь сазан таких размеров потому, что, в общем, не очень сладко ему живется. Все-таки эта рыба теплолюбива: в странах с нехолодной зимой она активна почти круглый год. В Амуре же в октябре — как только вода охладится до восьми-десяти градусов — практически прекращает питаться, а при семи градусах собирается в глубоких местах большими стадами и дремлет, едва пошевеливаясь, более полугода в тесноте и темноте — пока майская вода не прогреется до тех же восьми-десяти градусов.
Но все же не перевелись еще в Амуре сазаны-богатыри! Как-то счастливо отличился мой друг, добывший сазана весом восемнадцать килограммов... А указанный для этой рыбы минимальный вес в пятнадцать килограммов на право участия в конкурсе на самую крупную рыбу года — тоже о чем-то говорит.
Нерестует сазан при температуре воды 18—20 градусов, при 20-ти у него наступает активный жор, ну а милее всего ему 25—29 градусов, хотя выдерживает и 35 по Цельсию. Очень любит воды тихие, хорошо прогреваемые и богатые всякой зеленью, но такими они бывают у нас лишь три месяца в году.
Далеко не в каждое лето у нашего героя есть возможность набрать после зимних тягот силу, обеспечить продление сазаньего рода и снова подготовиться к долгому пребыванию в зимовальных ямах. А потому-то и в доброе старое время, когда всякой рыбы в Амуре было полным-полно, численность сазана по годам существенно менялась. Об этом свидетельствуют статистика промысловых уловов прошлых лет и сведения о размерах и возрасте рыбы в них.
Высокая плодовитость сазана не обеспечивает столь же высокой его численности, ибо слишком много в Амуре хищников, да еще в громадном числе гибнет его молодь в обсыхающих водоемах. До сих пор не изжито зло, причиняемое реке браконьерами, а также людьми, которым загрязнить водоем ничего не стоит.
Утратили мы славу Амура как сазаньей реки, но утратили вовсе не безнадежно. Возвратить ее можно быстро: для этого нужно вернуть рекам исконную чистоту вод, чтоб насыщали ее лишь запахи луговых просторов, родников да ясного неба; искоренить браконьерство и наладить повсеместное спасение молоди от летних обсыханий и зимних заморов. Ну и, конечно, давно пора организовать ряд специализированных рыбных хозяйств по выращиванию сазана, в том числе и на базе таких крупных прекрасных пойменных водоемов, как озера Болонь, Синдинское, Дарга, Катар, Дабанда и другие, соединяющие свои неоглядные просторы с Амуром узкими протоками и потому удобные для рыбоводства. Тогда бы горожане не смотрели на сазана, как на деликатесную, давно забытую невидаль.
...Не всякому дано поймать сазана: нужно досконально изучить его совсем не простые повадки, нужно точно знать, в какое время года и суток где он держится, когда и какую насадку использовать, наконец, нужны терпение и выдержка, чтобы долго-долго следить за поплавком в ожидании мгновения для верной подсечки.
Ох и каналья этот сазан! Клюет преосторожнейше, сначала несколько минут едва-едва шевелит поплавок — испытывает наживу и рыбака! Может отойти поразмыслить, глядя издали, потом опять приблизится. Не всегда заметишь, как поплавок в сторону поплывет, без припляса, будто его легким течением повело. А то лишь чуть-чуть вздрогнет и замрет. Разве подумаешь, что так осторожничает богатырь!
Но подцепил на крючок — еще не поймал: нужно вытянуть. А сазан на этом крючке что разъярившийся зверь, и зверь неутомимый. Поспешил, погорячился — упустил; затянул вываживание — тоже упустил. Чувство меры дает опыт, ни по каким учебникам его не постигнешь.
Я уважаю сазанятников за их мастерство и одержимость. К рыбалке они готовятся необыкновенно тщательно. Понаблюдайте, как они священнодействуют, готовя приманку и наживку. Опустят полбулки черного хлеба на несколько минут в воду, потом, отжав его, мешают со ржаной мукой, долго сминают в тугие колобки и заваривают их в кипящей воде или растительном масле. И чего только в эти колобки не подмешивают! Масла и меда, валерьянки и губной помады... И тут же завозятся с распаренными кукурузными зернами или нежным зеленым горошком, с вареным картофелем и поджаренными из него кубиками. И всякие каши у них заготовлены, и раки наловлены, ракушки, стрекозы... Разумеется, и не без обычных дождевых червей они, но те у них от долгой подкормки бульонами, маслами, настоем чая и еще чем-то — толстые, тугие и пахучие...
Знакомый сазанятник рассказывал: «Новая приманка появилась. Берут плавленый сыр, мешают и отминают его с мукой, белком яйца, подсолнечным маслом и анисовыми каплями, добавив чуток воды... Потом лепят из теста маленькие колобки и варят их, пока не всплывут... Сазан берет отлично, карась... Вот по-пробуй!» Творчества у рыбака не отнять.
А днем позже встретил он меня, остановил посреди улицы, говорит этак заговорщицки: «А ты знаешь, как наши деды сазана ловили? На что бы ты думал? А из кедровой или пихтовой смолы катали шарики с крупную картечь, окунали их в подсолнечное масло, а потом вываливали в муке... Такая приманка крепка на крючке, а идут на нее и карась, и лещ».
И ведь вовсе не зря усердствуют в этом сазанятники. Да, меньше стало сазана против прежнего, и обмельчал он, но все же и теперь нет-нет да и полетит по плотным рядам рыбаков волнующая достоверная новость: тот-то, там-то и на такую-то приманку взял пудового сазана.
...Но вернемся к моему плотику и сазанам. Тот — самый большой — не стал рисковать с моими удочками, полез в ил и тут же начал сортировать набранное в рот. Засмотрелся я, как пошло у него все негожее через жабры, и вдруг вспомнил: как-то слышал рассказ старожила здешних мест о ловле сазанов очень необычным способом. Крепят на конце лески кусочек жмыха и подвязывают на поводке проч-ный, совершенно тупой крючок так, чтобы на слабом течении он вытягивался на десяток сантиметров ниже жмыха. Расчет построен на повадке сазана лишнее пропускать через жабры. Обнаружив соблазнительный запах, рыба, идя встречь струе, находит приманку и начинает ее обследовать, стоя против течения. А крючок по рыбьей «морде» шлеп да шлеп, шлеп да шлеп... Кончается сазанье терпение, берет он эту штучку в рот да и выбрасывает за жабры. Как тот мусор. И влопался...
Решил я этот способ испробовать. Попытать на нем счастья. Нагнул из крепкой железной проволоки крючков, достал подсолнечного и соевого жмыха, связал несколько вариантов снасти. Подолгу сидел я на бонах — веренице скрепленных тросом бревен, отсоединявших наш тихий залив от быстрой Тунгуски, — пускал по течению эти снасти... В одном месте, в другом, а фарта не было. Рассердился. Решил не тратить время попусту и тут же, рядом, сплавлял закидушки с обыкновенной наживкой: червяк, лягушонок, рак, ракушка. Ловились косатка и плеть, цеплялись сомики и коньки... И вернулся я с затаенным вздохом в свой залив. На карасей вернулся.
Может быть, вся неудача в том, что крючок из железа тяжел и не играет? Или, наоборот, легковат? Смастерил другие крючки — из достаточно прочного, но легкого алюминия и из тяжелой меди. Испытывал снасть с ними на разных течениях — чтобы и у дна была, и не всплывала. А фарта все равно не было.
Однажды подумал: с бонов надо ловить сазана при низкой воде, когда он уйдет с разливов, заливов, проток и стариц в русло. И в ближайшее летнее обмеление двинул туда. И в первый же день выволок пару таких сазанов, что потом мальчишки со всей улицы приходили смотреть их. Даже взрослые заглядывали.
Ах, какие это были минуты, когда я осиливал тех богатырей! Разве можно забыть мгновения борьбы с подцепившимся оранжевоперым «гладиатором»! Он мощно стаскивает тебя в воду, вытягивает прочную леску в звонкую струну и тут же ненароком бьет по ней хвостом или, как говорят, чиркает крепкой зазубренной костью спинного плавника; то прет вглубь тягачом — то дергает короткими, но сильными рывками... Вроде бы устал, выдохся, сдался — и ты радостно подбираешь провисшую леску и уже готовишь сачок, а он вдруг снова взъярился и рванул, как будто и не было еще борьбы... Сотворил раз за разом «свечки»... Но зато потом... Если ты выдюжил и оправдал марку опытного сазанятника... Когда он стоит в садке, темнея спиной... Когда показываешь трофей своим домашним и соседям... Разве можно забыть такое?
Бывает, забрасываешь спиннинг в расчете на карася, косатку и прочую мелочевку и вдруг на обычного червяка или хлебный мякиш нежданно-негаданно подцепишь... доброго сазана. А жилка 0,4... Вот тут-то самый серьезный экзамен на мастерство твое, на выдержку. Но вытаскивать крупного сазана на тонкую леску — это еще и восторженное наслаждение, воспоминание о котором с годами ничуть не тускнеет. И какою прозою выглядит даже отлично приготовленная рыба со всеми специями и гарнирами мира в сравнении с такими вот воспоминаниями...
Как-то увидел в газете фотографию: крепкий улыбающийся рыбак держит богатырскую рыбу. А под нею подпись: «Этого карпа чехословацкий рыболов Франтишек Балок поймал в реке Малый Киар. Вес трофея ровно 21 кг, длина 101 см. Взял карп на кукурузу и был выважен на леске 0,3 мм». И до сих пор нет мне успокоения: такого громилу на столь тонкую леску вытянул! Это какое же мастерство надо иметь и как долго пришлось воевать!
Хотелось бы рассказать, что приходилось мне ловить сазанов спиннингом... на блесну, да многие ли в это поверят? Можно было бы поделиться воспоминанием, как, еще совсем в пацанячьем возрасте, голыми руками ловил в притопленной кочке полупудовых рыб, но опасаюсь читательских насмешек.
Ротан-головешка
Еще недавно эту поразительно неприхотливую и живучую рыбу знали только дальневосточные рыбаки да ихтиологи, теперь же о ней бурно дискутируют чуть ли не по всей нашей стране. А все потому, что ее неосторожно и бездумно завезли и выпустили в подмосковные пруды и теперь она буйно расселяется во все стороны, тесня местных рыб... Так мал и с виду неказист ротан, и так много в нем удивительного.
не с малолетства мила эта небольшенькая, с виду неказистая, но образом жизни интересная амурская рыбка — ротан, хотя в качестве трофея она меня мало интересовала: как рыболов я вырос и созрел на более благородной, крупной и ценной рыбе. Однако мне эта «головешка» особенно дорога потому, что однажды в детстве, может быть, спасла мою жизнь.
Голодной ранней весной 1944 года я проверял перемет на Тунгуске. Вдруг мою легкую плоскодонку перевернуло волной от близко прошедшего грузного катера, я очутился в ледяной воде, а в следующее мгновение вцепившиеся в телогрейку крючки потянули меня на дно. Из одежды я вывернулся и выплыл, но свалился в тяжелейшей простуде. Мать и сестры, оказавшись без моей помощи, заголодали сильнее прежнего, потому что еще не взошли даже лебеда и черемша. А уже надо было копать огород, и копали они его, выжимая из себя последние силы.
Однажды мне, только что очнувшемуся от туманного обморока забытья, сестренки поднесли горячий настой чаги, а потом дали на тонком ломтике хлеба увесистую пахучую котлету непередаваемо замечательного вкуса. С зеленью молоденького дикого лука. Я потянулся еще за одной. И тихо спросил: «Из чего?» — «Из ротанов», — ответили мне. «Где взяли?» — «Наловили. За заливом в озерах. Бредешком...»
Ротана к тому времени я знал неплохо — с позиций рыбака, разумеется, — и мне не было нужды расспрашивать до предела истощенных малолетних «старушек» с потускневшими от голода глазами, как они его ловили нашим легким старым бреднем. Ясно, как: растягивали его вдоль одного берега мелководного озерца, а потом, утопая босыми ногами в вязком ледяном иле и еще не прогревшейся воде гораздо выше синих пупырышных коленок, волокли к другому. Со-брав примерно полуведерную горку бурого трепещущего улова из этой озерушки, плелись к другой...
После тех ротаньих котлет я быстро пошел на поправку и через несколько дней встал на ноги. Поднялся, чтобы следующим днем снова уплыть на Тунгуску к своему перемету: сиг и ленок в ту пору, знал я, еще шли встречь течению, но уже вовсю ловилась и славная летняя рыбица...
Наш школьный врач, все тот же добрый, высокий и мудрый дед Парыгин, по части рыб в Николаевке самый грамотный, сказал мне как-то, что ротанов во всей нашей стране нет нигде, кроме Приамурья. И еще он многозначительно добавил, что изучены они до сих пор плохо.
В то время я не знал, что эту амурскую рыбку с латинским названием перккоттус глени почти сто лет назад открыл и описал талантливый и дотошный натуралист Б. И. Дыбовский, что под Петербург ее привез И. Л. Заливский еще в 1912 году, что вскоре после этого сложные события обусловили случайную, но прочную акклиматизацию амурского бычка — ротана-головешки — не только в прудах и озерах близ Петербурга, но и в Невской губе, и в Финском заливе. Не знал я и того, что уже почти тридцать лет его с интересом разводили и изучали многие аквариумисты не только в туманном городе Петра, но и далеко за его пределами, ибо было в образе жизни перккоттуса, что в переводе означает — окунь-бычок, много завлекательного.
И не ведая всего этого, я с пацанячьим задором открывал для себя ротана, как мне казалось, — с нуля. Навсегда остаются в памяти те прекрасные дни нашего детства, когда ярко и жарко разгораются желания открывать, познавать, до всего доходить собственным путем и собственными стараниями.
Лишь только оттают озерки в поймах рек, как в них засуетятся небольшие рыбки в десять—пятнадцать сантиметров, иные в два раза побольше. Еще тогда я со своими дружками удивлялся: воды в озерке всего-то до пупа и целых пять месяцев была она до самого дна промерзшей, а растаяла, и ротаны — вот они, как ни в чем не бывало. А ведь даже караси со своей широко известной живучестью и неприхотливостью погибли и теперь скорбно белеют на берегах.
Но еще больше поражал нас ротан летом: бывало, обсохнут без дождей ротаньи озера, походим мы по потрескавшемуся илу и пригорюнимся: все, хана бычкам. А полили дожди, и накопилось в тех озерах водицы на пару вершков — забулькали! Завозились в кочках! Ожили? Но откуда?! А отцы нам раскрывали эту жгучую тайну: ротан способен переживать пересыхание озера летом, как и зимнее промерзание, зарываясь глубоко в ил.
Пацаны — народ любознательный и дотошный. Нам надо было самим убедиться в правдивости услышанного. Вооружились мы лопатами — и на свои ротаньи озера. Копать стали, конечно, в том самом низком месте, где вода тоже исчезла, но ил был еще сыроват. Разрыли четыре-пять квадратных метров и убедились в том, что нас не обманули: мы извлекли из ила около сотни пошевеливающихся ротанов. Каждый находился в своеобразном гнезде-капсуле с уплотненными и отшлифованными стенками. Завернули мы свою добычу в мокрую мешковину и — к речке. В воде рыбки вскоре осторожно заплавали, а через час уже шустрили как ни в чем не бывало.
Но в тот счастливый день мы сделали для себя еще одно открытие: рядом с ротанами в иле мирно покоились вьюны и гольяны... Некоторые были бодрыми, трепыхались в гнездышках.
А зимой нам иногда приходилось выдалбливать изо льда вмерзших туда ротанов, и это поражало нас еще больше.
Вот ведь как интересно самому постигать мир живой природы и его тайны! Интересно и мучительно. Ибо не дает покоя, мучает вопрос: как же потом оживают промерзшие ротаны? Ведь типичный анабиоз — оживление после полного промерзания тела — позвоночным животным, уже знали мы из учебников для старших классов, не свойствен. Разве что сибирскому углозубу... Эту загадку долго носил я в закоулках памяти, пока не «просветил» ее в солидном возрасте, да и то не до конца разобрался.
Оказывается, в этих случаях для рыб жизненно важно, чтобы не промерзли полостные жидкости, внутренности и жабры. А для этого в них солей к морозам накапливается столько, что иногда рыбы не замерзают почти при пяти градусах мороза. Вроде бы как антифризом напитываются. Карась — слабым, ротан, вьюн и озерный гольян — крепким. Но и замерзнув — не погибают! Оживают, оттаивая. Стало быть, в их жидкостях не образуются погибельные для клеток кристаллики? И тогда хоть в ледышку превращайся, «до мозга костей» промерзай? И все же мне думается, что большинство ротанов не в лед вмораживается, а зарывается в ил: там лютые амурские холода выдержать легче.
Чувствую, не всех убедил. Но возьмите даллию — рыбку длиной полтора—два десятка сантиметров, обитающую в мелководных речках, озерах и сфагновых болотах Чукотки и Аляски. Она-то переносит гораздо большее промерзание, чем ротан.
А почему, спросим себя, некоторые лягушки, зимующие на суше, не погибают от холодов? Ведь они зарываются в землю не так уж глубоко. Возможно, они тоже синтезируют в своем теле биологический антифриз. Ученые обнаружили три вида лягушек, способных вырабатывать глицероль, благодаря которому, укрывшись просто в ямке под листьями, они преспокойно и зимуют...
Но не меньшее наше удивление вызывала всеядность ротана, а также его постоянный отменный аппетит. Весной, вскоре после оттаивания озер, мы ловили его на удочки. Наживишь червя — тут же сцапает, кусочек хлеба или картошки насадишь — тоже. Правда, чаще всего рыбки хватали эту наживу в те мгновения, когда крючок двигался, тонул. Жадно брали они и на внутренности собратьев, и на кусочки их мяса. Нацепляешь на крючок даже простого дикого лука и только что народившихся осок и вейника да начнешь его водить — и их заглатывают. И так азартно, что крючок приходится вынимать из горла.
Что и говорить, выуживать эту рыбку было не так прибыльно, да занятно и весело.
Летом как-то разрезал я брюшко ротана, а в нем чего только нет: рыбья икра, мальки, вьюнчики, личинки насекомых, мелкие рачки, головастики, кусочки трав и водорослей. Даже маленькие ракушки оказались целиком заглоченными, прямо в створках. И еще что-то вроде пасты было в том ротане. И даже дюжину крохотных ротанчиков отыскал я в нем! Выходило, что ротан не только неприхотлив и всеяден, он еще и каннибал, как все заправские хищники.
Но что еще нашел я при том анатомировании: оказывается, у него при очень зубастой пасти есть аж четырнадцать глоточных зубов. Обычно у рыб зубы или во рту, или в глотке, у ротана же — и там и там. И опять щекотало: сам открыл.
Выкраивая время, я затаивался в развилке нависшего над глубоким озерком дерева и подолгу наблюдал за жизнью в нем, цепляясь глазами, конечно, за ротанов. Хорошо-то как было: тепло, но не жарко, тихо, облака и птицы в ясном небе. Вода подо мною как стекло, а в ней — мои живые загадки. Вот медленно выплыл из зеленых зарослей крупный бычок-бычище и удивляет: так барабанно-туго раздул свое брюхо, что не только скромных размеров хвост, но и большая голова кажутся к тому брюху неумело приставленными. Другой такой же неподалеку метнулся на гольяна, лишь немного себя меньшего, сцапал его и стал трудно, но упорно заглатывать. А потом, с торчащим из пасти хвостиком жертвы, в благостном изнеможении опустился на дно и замер, пошевеливая лишь костяными щеками, опершись, подобно крохотному истребителю, на три точки — кончики грудных плавников и хвоста.
Но как он живуч! Как стоек не только зимой, но и летом! Бывало, в жаркую сушь обмелеют озера, прогреются насквозь беспощадным солнцем, зарастут, зелено зацветут — типичным лягушачьим домом станут, для рыб вроде бы совсем непригодным. А ротан в нем живет не тужит. Даже в болотине, даже в грязной канаве или другой какой, казалось бы, абсолютнейшей неудоби, живет! И неудивительно, что столь колоритная «ихтиофигура» привлекла к себе огромное внимание... Впрочем, об этом стоит сказать подробнее.
Раньше ротана и на его родине-то — в Приморье и Приамурье — мало кто знал, а теперь о нем возбужденно заговорили чуть ли не по всей стране. Я, понятно, за этими разговорами внимательно слежу.
Вот уже около пятидесяти лет, как на страницах московских газет, журналов и даже книг с каждым годом все чаще рассказывается об этой удивительной рыбешке. Сначала тон этих рассказов был иронично-благожелателен: ротан неимоверно плодовит, абсолютно всеяден, феноменально прожорлив, невероятно живуч и неприхотлив, жадно берет на любую рыболовную снасть и приманку. Но несколькими годами спустя озаботились: азиата все больше, он быстро расселяется во все стороны, а где появляется — другой рыбы, и даже живучего карася — становится все меньше и меньше, в закрытых водоемах она просто исчезает. Легко пробираясь в рыбоводные пруды, наш «земляк» не дает житья даже карпу, размножаясь на нагло воруемом «казенном» харче до чудовищной плотности — сто тысяч штук на гектар! И тем вводя хозяйство в погибельный разор.
А теперь о головешке, уже объявленной там вне закона, пишут одно: подлежит беспощадному истреблению любыми способами и средствами. Но пока не находится на агрессора с Амура управы. Как же появился там этот завоеватель? А очень просто, как это обычно и бывает в таких случаях. Ученые из МГУ — участники Амурской ихтиологической экспедиции 1945–1949 годов — привезли в Москву для дальнейшего исследования ряд живых рыб, в том числе и ротана. Несколько экземпляров раздобыли у них для себя аквариумисты, дальнейшее нетрудно представить, памятуя о плодовитости ротана: икра его крупная, откладывается она поштучно, заботливо и предусмотрительно, за лето в числе нескольких сот и даже тысяч штук. И почти без отхода, потому что самец бдительно ее охраняет, вентилирует чистой водой до тех пор, пока не выклюнутся личинки. Бесстрашно и яростно набрасывается на врагов... А в годовалом возрасте пяти-шестисантиметровый ротанчик и сам становится родителем.
Разумеется, через год-другой развелось у москвичей-аквариумистов этих экзотов много, а однажды кто-то выпустил их в пруд Измайловского парка. Или из несерьезного любопытства выпустил, или уезжал куда, или недосуг стало заниматься аквариумом — в жизни бывает всякое. И началось победное стремительное шествие амурской рыбки по стоячим и слабопроточным водоемам. Сначала по Подмосковью, потом по Владимирской области, Ивановской, Тульской, Рязанской... На очереди Белоруссия и Украина. Кто знает, может, и дальше проберется, а там, гляди, и к Атлантике выйдет!
В 1961 году вместе с амурским сазаном неосторожно завезли ротана и в Горьковскую область, а вскоре он стал обычен в Поволжье и, должно быть, скоро объявится в Приуралье. С амуром и толстолобом проник «зайцем» в оросительные каналы Приаралья, в Сырдарью, Амударью, Балхаш, а сейчас «оккупирует» водоемы всей Средней Азии и Казахстана.
Сам по себе ротан — большой домосед, к путешествиям и бродяжничеству он решительно не склонен. Но дождевой водой сплавляется из одного пруда в другой, и ручьи его расселяют. Иной раз клейкую икру переносят птицы.
Да и рыбаки способствуют «противозаконной» акклиматизации дальневосточника: ротан очень живуч, и на щуку, окуня или иную рыбу лучшего живца не сыскать. Наловили ротанов в пруду или озере, покатили порыбачить в другое место, а они с крючков и ушли. Или оставшихся с миром отпустили в воду. А ведь он живуч до невозможности. И плодовит. Чужих мальков пожирает жадно, чем другим рыбам сильно вредит, неотвратимо уменьшая их численность.
Теперь многие водоемы в районах из-за непреднамеренной акклиматизации головешки загрязняются. Ротану-то что, он в грязи как дома. А вот другие акклиматизанты да местные рыбы не выдерживают. Стоящей рыбы в Подмосковье и вокруг него все меньше, а от ротана нет избавления. Ученые, рыболовы, рыбаки — все ломают головы, как справиться с пришельцем из Амура, как поставить заслон на пути его дальнейшего почти триумфального шествия. А он все наступает.
Но сдается мне, что агрессивно-победное наступление ротана по небольшим озерам и речкам — это еще полбеды. Будет гораздо хуже, если обоснуется он в прибрежных мелководьях рыбных водоемов — в плавнях крупных рек, в низовьях Волги, Дона, в Днепре и в аналогичных районах массового нереста рыб: съедая икру, личинок и мальков, станет он бичом рыболовства и рыбного хозяйства.
На примере ротана-«интервента» хорошо видно, какие беды может причинить вроде бы безобидная шалость в природе. Подумаешь — пустили десяток рыбешек в парковый пруд! А ошибка оказалась страшной.
Но вернемся к нашему герою. На своей родине он безвреден, потому что видовое разнообразие ихтиофауны здесь гораздо больше, чем в той же Волге, а следовательно, и конкурентная борьба острее и напряженнее, и разные жизненные приспособления совершеннее. А численность ротана постоянно сдерживается более солидными хозяевами водоемов: змееголовами, косатками, аухой, красноперками, которых нет ни в Европе, ни в Средней Азии. Да еще щуками и сомами.
Не из книг и даже не от отцов мы еще в детстве разузнали, что наш ротан со змееголовом неразлучен: обитают они бок о бок в своих илистых заросших мелководьях, оба очень живучи, обоим нипочем грязь и бескислородье, оба способны переживать осушение водоема, зарываясь в ил... Даже при выводе потомства оба одинаково заботливы. Нет, правда, у ротана змееголовьего наджаберного органа, способного усваивать кислород из атмосферы, но зато он умеет аэрировать воду во рту при обыкновенном заглатывании воздуха и уже после такого обогащения кислородом пускать ее к жабрам... Вот сколько любопытных приспособлений к неблагоприятным условиям среды у ротана. И захватывающе интересно было до всего этого доходить самому, открывать в маленьких мирах большие, как нам казалось, тайны.
Мы непростительно задержались с описанием портрета нашего героя, бегло упомянув лишь о том, что он большеголов и большеглаз. Головаст он, конечно, особенно в старости, когда «шарабан» вырастает до непомерных размеров, а еще сильнее выпирает вперед нижняя челюсть. Но при этой голове — вполне приличное круглое, спереди вальковатое тело с двумя спинными, парой широких и сильных грудных и анальным плавниками. Хвост плавно закруглен...
В общем же он с виду довольно оригинален и при некоторой условности даже красив. Особенно симпатичны самцы в брачную пору, когда становятся блестяще-черными, с белыми пятнами на спинных плавниках, с этаким кокетливым гребешком на голове...
Кстати, ротан и по части окраски своего тела оригинален, что нас, юнцов, немало удивляло: в зеленых травах при светлой воде он явно зеленоват, в бурых — темно-бур, а пересели его в озеро с желтым песком — пожелтеет. Ни птице, ни человеку его сверху не видно, ни снизу водяному хищнику...
Даже, казалось бы, безобразно большой рот головешки при внимательном рассмотрении интересен. Меня, например, до сих пор удивляет, как ротан умудряется им аккуратно соскабливать мелкую икру с травы, поднимать с ила, не взмутив его, всякую съедобную крошку, выедать мякоть из дохлых двустворчатых ракушек. Ухаживая в ожидании потомства за кладкой, он безошибочно выбирает из нее побелевшие икринки...
При всей своей воинственности ротан вовсе не лишен осторожности и на чистую воду выходит редко: береженого бог бережет! Его стихия — заросли травы. Наевшись чего придется, он зацепится грудными плавниками, словно ладонями, за какой-нибудь стебелек или лист и «мертво» повиснет — иной раз в самой смехотворной позе. Но зорко наблюдает за своими владениями. Завидев добычу, подбирается к ней очень медленно и осторожно. Проявляя несомненную сообразительность, срезает углы, маскируется, где замирает, а где снова подгребает... Потом стремительный рывок— и добыча в пасти.
Склонен он и к каннибализму, ну надо же природе хоть как-то регулировать численность ротаньего населения, когда она перевалит нормы целесообразности. Особенно когда нет для взрослых хищников другого корма. А так он семьянин отменный: попробуй подсунь ему палец, когда он в аквариуме стережет икру, — непременно цапнет! При всей своей прожорливости он в это время от своих родительских забот не отвлекается даже для кормежки.
А как все же занятно было его удить весною, когда он берет жадно, смело и уверенно! За зорьку совсем нередко доводилось ловить по две-три сотни головастых бодрячков, но оказывались в уловах и великаны чуть ли не в полкило. Мясо у ротана белое и вкусное, особенно если его поджарить, а уха, поостыв, превращается в заливное. И в пору наших весенних голодовок были нам головешки милее всяких яств. Пусть теперь привередливые амурские рыболовы говорят, что, мол, на безрыбье и ротан рыба или «чем бы рыболов ни тешился, лишь бы не маялся от бесклевья», — все равно ротан мне мил и симпатичен. И потому, что он в Амуре у себя дома, и потому, что пластичен и неприхотлив, и потому еще, что было с ним связано мое детство.
(Опубликовано в № 2, 2007 г.)
