Тайны экстрима

Валерий ЗАВГОРУДЬКО

Невероятное

Когда в памяти всплывают живые картины пережитых экстремальных ситуаций, то и дыхание учащается, и сердце начинает колотиться, а иногда и волосы на голове шевелятся. Руки наливаются силой, как будто снова чувствуя неподъемность валежины для спасительного костра или зажатый топор — в ожидании нападения медведя, стоящего в нескольких шагах; или же в страшном напряге раздирают переплетения залома, выталкивая тело из ревущей реки за глотком живительного воздуха. И такие эпизоды накрепко впечатываются в память. Интересно, что событие длится секунды, минуты, но и часа не хватает, чтобы пересказать все пережитое, прочувствованное всеми клеточками тела. И мысли короткие, быстрые как молния, от «прощай, жена, прощайте, дети» до — «а еще раз! И раз!..». Еще усилие, иногда невероятное, и... спасен!

Что же такое «невероятное»? То, что в обычной жизни не под силу, что по-вторить невозможно.

Вот один пример. Пришлось мне, молодому и неопытному, с рюкзаком за плечами, штурмовать на морском берегу крутую скалу высотой с семиэтажный дом. Снизу мне были видны соблазнительные уступчики, почти ступеньки, но по мере подъема они становились все уже, скальный монолит сменился каменной крошкой, а обрыв стал почти отвесным. В поисках надежных трещин и выступов я сдвигался то влево, то вправо. И вот до верхней точки осталось полтора метра. Я — почти наверху. Но рано музыка играла: потеряв опору, левая нога неожиданно повисла в воздухе, то же случилось и с правой рукой. Небольшой выступ, покрытый тонким слоем бархатистого мха, рассыпался, едва на него увеличилось давление. Инстинктивно вжимаюсь в стену, чувствуя, что и правая нога едва опирается на что-то скрипучее и зыбкое... Основная нагрузка легла теперь на левую руку, на кончики пальцев, зацепившихся за едва заметную щель.

Отдышавшись, оцениваю ситуацию. Держусь на честном слове. Впереди — ни одного зацепа. На полметра выше, чем мог бы дотянуться свободной правой рукой, прямо из скалы торчит махонький кустик багульника. Еще на метр выше — кромка скалы, но этот отрезок почти отполирован. Спуститься назад невозможно. Почти все, на что я опирался, уже осыпалось. Осторожно поворачиваю шею, смотрю вниз. Высоковато. Упасть с этой высоты на скользкие валуны — перспектива не из приятных. Что делать? Как ни странно, беспокоила мысль о чужой лодке, уложенной в рюкзак. Прикидываю: если освободиться от груза, то центр тяжести переместится ближе к скале и это облегчит мое положение. Скосив глаза, замечаю, что начался прилив. Если вода закроет камни, то смягчит удар. Надо ждать!

Затекают спина, рука, опорная нога. Поочередно осторожно снимаю напряжение с разных групп мышц. Играю мускулами, а что еще остается? Так прошло около двух часов, хотя на часы посмотреть я не мог, они — на левой руке циферблатом к скале. Страха я не чувствовал, был уверен, что рано или поздно все решится благополучно. И все же холодное дыхание смерти ощущал несколько раз: чуть только вздрагивала рука или нога — сразу же раздавался шум осыпающихся обломков.

И вот момент наступил — прибрежные валуны уже едва просматриваются сквозь набегающую волну. Больше ждать нечего. Хорошо помогает ветерок, он прижимает к скале, не давая соскользнуть вниз. А лодку надо вернуть! Вещь дефицитная — раз, и дело чести — два!

Так, пошла накачка на прорыв. Получится — я наверху, нет — внизу со всеми возможными неприятностями. Еще раз просматриваю одну за другой трещинки на скале — не прибавилось. Сосредотачиваюсь. Рывок! На одной левой руке подтягиваюсь вверх почти на полметра. Правая рука боковым захлестом вцепилась в корни багульника, и тут же я подбросил тело как пушинку еще на полметра вверх. Теперь левая рука, используя невероятный изгиб тела, поднявшего левое плечо как можно выше, взлетает вверх, вытягивается так, что все четыре пальца захватывают надежную верхнюю кромку скалы, и я, продолжая движение тела по инерции, выбрасываю его так, что остается только перегнуться и лечь туловищем на широкий уступ. Еще рывок, и я на площадке.

До слуха донесся всплеск рухнувшего вниз кустика и переплетенного его корнями дерна. Несколько метров пологого подъема, и... я на плоской вершине, усыпанной первыми весенними цветами. Падаю в это великолепие и несколько минут прихожу в себя…

В тот момент я не задумывался, что со мной произошло, почему я так легко взлетел по отвесной стене, тогда как в обычной обстановке с трудом выполнял норму ГТО по подтягиванию. А тут одной рукой, да в основном левой, да с увесистым рюкзаком за плечами!

Другой пример. Мы с женой с трудом втиснулись в общий вагон ночного поезда. Ехать предстояло несколько часов до небольшой станции, куда к бабушке с дедушкой уехала наша дочурка. Народу было столько, что сесть негде. Через какое-то время пассажиры потихоньку устроились, кто-то забрался на вторую, даже на третью полку, кто-то вышел и нам удалось как-то присесть. Усталость, накопившаяся за день, давала о себе знать, очень хотелось спать. Я пошел по вагону поискать свободную полку для жены. К своему огромному удивлению обнаружил, что соседнее купе абсолютно свободно. В углу сидел мужичок со злыми настороженными глазами, буркнувший что-то невнятное на мой вопрос. Я быстро привел жену, постелил на вторую полку «мягкий» болоньевый плащ и уложил ее спать. Сам остался сидеть внизу, наслаждаясь неожиданным простором. Вдруг в купе ввалились пять-шесть бывших зеков (это было видно по лицам, татуировкам, поведению), и тогда я понял, что это они нагло выгнали всех, оставили сторожа, а сами отправились в буфет за пойлом. По пути наглотались народного напитка «Агдам» и принесли с собой несколько больших темных бутылок с намерением продолжить пиршество. И конечно же, им хотелось зрелищ. Того, что они распугали всех, находившихся здесь до меня, им было явно недостаточно. А тут объект для развлечений пришел сам: молодой интеллигентик явно не спортивного кроя и его безмятежно спящая красавица жена.

Делаю вид, что сплю, хотя слышу каждое слово и замечаю каждое движение. Так, словесная подготовка закончена. Компания основательно разогрела себя не только вином, но и алчными взглядами на верхнюю полку. Что делать? Ясно одно: помощи ждать неоткуда. Но времени на размышления нет. Вот один из них встал передо мной, наслаждаясь поддержкой шакальей стаи, и начал медленно отводить руку со стаканом красной бормотухи, чтобы эффектно выплеснуть мне в лицо. Я догадываюсь, что им надо с чего-то начать. И вот — веселое начало. Но пошло все не по их сценарию...

Тихий очкарик вдруг пружинисто встал, даже не встал, а взлетел. В узком проходе между полками двоим стало тесно. Не ожидавший такой прыти, сбитый мной претендент на роль пахана плюхнулся со стаканом под столик. Один готов! Мгновенно разворачиваюсь к остальным. Они в замешательстве. Боковым зрением воспринимаю угрожающее движение сзади. Смотрю, а это «браток» выбирается из-под лавки и пытается что-то выдернуть из кармана. Что там? Нож, кастет, заточка? Ясно, что не конфеты. К этому моменту тихая неприязнь к шайке взорвалась ненавистью. Глядя сверху на шпану и ползающую по полу мразь, на мгновение я сам себе показался Голиафом или Гераклом. Что меня еще больше подогрело, заставило поверить в свои сверхъестественные силы. Резким движением хватаю левой рукой за брюки, а правой за бушлат поднимающегося подонка. Мне уже наплевать, что у него в кармане. Поднимаю его над головой и бросаю как баскетбольный мяч в проход. По горизонтальной траектории он долетел до перегородки, треснулся об нее и грязной кляксой сполз вниз. А я опять развернулся лицом к шайке. Но теперь они стали похожи на карликов, съежились, скрючились. Такого зеки явно не ожидали, подобного никогда не видели. «Вон!» — выдохнул я. Они, по-моему, даже обрадовались: швырять и бить их не будут. Как тени проскользнули мимо меня, боясь затронуть стоящее над ними чудище. Издалека, как сквозь туман, слышу сонный голос жены: «Остановка, да? Все выходят?» — «Да, — отвечаю, — выходят, но это не наша остановка, спи».

Через некоторое время появилась милиция, выразившая сожаление, что я не выбросил желающего полетать мужика в окно. Притащили «пахана». Он уже успел прийти в себя и взять реванш в соседнем вагоне, найдя там совершенно беззащитный объект. Четыре отсидки за плечами требовали вымещения накопленной злости. Пока составляли протокол, ставший возможным пропуском на пятую ходку, я смотрел на него, на его примерно семьдесят—семьдесят пять килограммов, и соображал: а что если бы я в таком состоянии швырнул ядро или толкнул штангу? Думаю, это был бы мировой рекорд...

А вот как управлять таким состоянием?

Ответ на этот вопрос я ищу доныне. Что-то знаю и понимаю, могу объяснить медицинским языком, но столько же и не знаю. Некоторые приписывают эти невероятные способности адреналину, но адреналин лишь звено в цепи сложных процессов, происходящих в организме в такие секунды. Могу только добавить, что если бы кто-то определил в молодости мои врожденные задатки к скоростно-силовым видам спорта, то я многого мог бы достигнуть. А я пытался бегать кроссы и мечтал о марафоне. Зря потраченное время? А может, и не зря: помогло общему укреплению здоровья.

И еще. Этот природный дар не раз спасал меня в тайге, и не только... Думаю, что он есть у многих, проживших тихую, распланированную, спокойную и, возможно, счастливую жизнь, но эти многие так и не узнали о его существовании. И это не о них сказал античный философ Горгий: «Невозможно состариться, не познав ни разу в жизни, на что способно твое тело». Сказано было в возрасте ста семи лет.

Подя

…Кто такой Подя? Если попытаться ответить на вопрос в стиле энциклопедического словаря, то Подя — это почитаемое дальневосточными аборигенами мифическое божество тайги. Если отойти от словаря, то объяснений получится множество. Все зависит от того, кто пытается объяснять. Проще всего будет звучать ответ упертого материалиста: «Чушь собачья!» Почему «собачья», не знаю, но — чушь. Материалист помягче, а к этой категории относится большинство сегодняшних таежников, скажет: «Есть он, нет его, но что-то такое-эдакое сущест-вует. Поэтому на всякий случай надо его уважать». Согласно местным преданиям, Подя очень любит подношения. Кому они доставались — хитрому ли шаману, зверюшки ли растаскивали, или сжирало пламя костра — неважно, но возникала уверенность: раз все исчезло, значит, Подя принял, увидел и услышал, он будет милостив. Религиозный человек объявит веру в Подю бесовской, а особо ретивый и «добрый» христианин еще и пожалеет, что прошли времена «анафемы», — приходилось слышать и такие суждения. Как правило, все это звучало на асфальте или в железобетонных джунглях. В лесу подобные фанаты становятся мягче. Уже через несколько дней они принюхиваются к таинственным ароматам тайги и начинают жить ожиданием чего-то необычного.

Зарождение нового мировосприятия у истово верующих казаков великолепно было подмечено В. К. Арсеньевым во время экспедиций по Приморью. Служивые, да и сам Арсеньев, вначале скептически, а то и высокомерно относились к причудам Дерсу Узала, воспринимавшего окружающий мир как единое целое, как живое существо. Но постепенно и они убеждались, что «в этом что-то есть». Наблюдательная и тонкая натура Арсеньева позволила почувствовать это «что-то» и заставила его с еще большим уважением относиться к своему проводнику. Нового вероисповедания Владимир Клавдиевич здесь, конечно, не увидел, хотя…

Несколько лет назад довелось мне принять участие в дипломатическом меро-приятии в ресторане «Саппоро». Товарищеский ужин давали высокие монашествующие чины истинно японской веры — синтоизма. Их строгие черные одеяния, сосредоточенный взгляд, направленный внутрь себя, отрешенность от повседневной суеты делали встречу какой-то односторонней. Наша команда из нескольких профессоров-медиков пыталась пробить броню самосозерцания тостами за мир и дружбу, но в конце цветистых речей монахи только вежливо кивали, поднимали микроскопические рюмки с русской водкой, нюхали ее и ставили на место. Дошла очередь и до меня. По этикету таких встреч я представился гостям, а затем сразу перешел к короткому рассказу об увлечении охотой, таежными походами и неожиданно для наших (а мы все совсем недавно были коммунистами) рассказал, что в ходе своих контактов с природой убедился — у каждой сопки, лесного массива и речки есть свой дух. И если я с утра чувствовал, что моя душа и лесной дух расположены друг к другу, то ко мне приходила уверенность, что охота будет удачной. Именно так воспринимали природу местные аборигены, и это же убеждение лежит, насколько мне известно, и в основе синтоизма. И тогда получается, что у японцев и коренного населения российского Дальнего Востока одни корни, которые и нужно окропить русской водкой. Чтобы лучше разрастались…

Получилось длинно, но не дольше, чем у остальных тостующих. Надо было видеть монахов. Из аскетов они превратились в любопытных, заинтересованно слушающих детей с широко раскрытыми, насколько позволял азиатский тип лица, глазами. Я попал в яблочко! Они даже водку пригубили. Переводчик профессионально точно донес до них сказанное, но, по-моему, им перевод и не был нужен. Их подкупила моя искренность, неподдельная вера в то, о чем я говорил. Они слушали меня душой и сердцем. И я тоже чувствовал их души. Они дружно встали и с поклоном подали мне свои визитки. Единственному. Еще немного, и мне было бы вручено монашеское облачение. Ужин вскоре закончился, но ощущение тихой радости от того, что наконец-то я встретил понимающих меня людей, сохранялось несколько дней.

Как мягкий материалист, я готов заменить слово «Подя» или «таежный дух» на «биоэнергетические особенности местности, сопки, реки, дерева». И я готов объяснить это профессиональным казенным языком. Но «Подя» меня больше устраивает. Как-то ближе, теплее, человечней.

Иногда его существование чувствуется довольно остро.

…Зимовье издалека привлекало внимание свежеошкуренными бревенчатыми стенами и огромной кучей напиленных дров. Налицо все признаки недавней по-стройки. Бревна еще не успели потемнеть и играли на солнце каплями ароматной смолы. Из пазов торчали лохмотья непросохшего мха. Внутри стоял смолистый аромат. Вскоре загудела печка. Хозяин откопал в снегу кусок мороженого мяса, оставленного на всякий случай от предыдущей охоты. Ужин был замечательный. Первый кусок мяса и грамулька водки полетели на золотые угли. С легким взрывом из печки вылетело голубоватое пламя и тут же вернулось назад, прогудев глубоким вздохом в трубе. И мы радостно вскрикнули: «Подя взял! Ура!» Это означало, что на завтра есть надежда на удачную охоту. И начались разговоры…

Премиальной стопкой был отмечен рассказ моего брата Мити. В начале охотничьего сезона, нагруженный огромным рюкзаком, обеспечивающим проживание в тайге несколько отпускных недель, к вечеру он должен был добраться до своей избушки. И то ли силы не рассчитал, то ли время, да еще одна лыжа сломалась, но с наступлением ночи оказался Митя один на один с тайгой и сильным морозом. С трудом протаптывал он глубокий снег, ожидая, что вот-вот появятся знакомые места. Но кроме кругов перед глазами и темных, едва различимых силуэтов деревьев он ничего уже не видел. Вскоре ему показалось, что идет он не по тому распадку. В изнеможении опустился брат на валежину и на несколько секунд закрыл глаза. И вдруг сквозь полуприкрытые веки он увидел призрачный силуэт молодой стройной женщины. Она приветливо помахала рукой, пытаясь обратить на себя внимание, а когда убедилась, что он ее видит, стала жестами и каким-то необыкновенно нежным голосом звать за собой. Остановилась, заметив, что охотник не идет за ней, поманила и опять пошла вперед по светлому коридору между деревьями. Еще раз оглянулась, глянула как бы с сожалением и скрылась за деревьями. «Синильга!» — с ужасом подумал брат. Вспомнив не очень радост-ный финал встречи книжной Синильги с главным героем романа «Угрюм-река», Митя встряхнулся, встал и начал обустраивать кострище. Ночь с сырыми еловыми дровами и в мокрой от пота и снега одежде вряд ли можно назвать отдыхом. Промаявшись до первых проблесков рассвета, Митя оставил рюкзак и пошел вперед, стараясь определиться на местности, — куда же его занесло и куда звала женщина? Дойдя до поворота, за которым скрылась лесная дева, он увидел свою избушку. Митя протирал глаза, тряс головой, даже умыл снегом лицо — зимовье не исчезало. Оно было реальным. Каких-либо следов на снегу — не было...

Утром мы быстро собрались, взяли оружие, рюкзаки, встали на лыжи и — вперед. У всех было приподнятое настроение. Здесь и ожидание удачной охоты, и ощущение взаимопонимания с Подей, и вообще… Как приятно оказаться в тайге, с друзьями, за многие километры от цивилизации!

Я пошел с Сергеем, а брат взялся пробивать в снегу тропу параллельно нашему курсу: если между нами окажется зверь, то он выскочит на кого-нибудь из нас. В конце концов мы вышли к подножью огромной сопки, уходящей, как нам казалось снизу, чуть ли не к небесам. Здесь оставили лыжи и начали продираться сквозь густой подлесок, поднимавшийся между выгоревшими много лет назад деревьями. И я почувствовал все прелести вчерашних перегрузок: каждый шаг отдавался болью, попытки выдернуть ногу из глубокого снега и с помощью рук передвинуть ее вперед и вверх — кончались иногда легкими судорогами.

К счастью, чем выше мы поднимались, тем плотнее становился снег, удерживая нас на твердой корке. Такие места были как награда за предыдущие мучения. Стали попадаться следы. Свежие — колонка и соболя; старые, двух-трехдневной давности — сохатого и оленей. При виде первых оленьих следов кровь заиграла, забылись боль и усталость. Все внимание — на поиски желанной дичи! Но свежих следов не было. Часа за три мы, не торопясь, оглядываясь и прислушиваясь, добрались по гребню до вершины. Мороз ослабел, да мы его и не чувствовали, ветер утих, солнце радовалось ярко-синему небу и высекало разноцветные искры из снежных кристаллов.

Вид с сопки был великолепный. К северу от нас тянулся хребет. Южный склон его был весьма пологим, с редкой порослью лиственницы. Просматривался он хорошо, как на ладони. На юге тянулись небольшие горные отроги, разделенные речными долинами, и южные борта этих долин были покрыты густым лесом. Гряды гор постепенно спускались к тому распадку, по которому мы прошли утром. А за ними находилось наше зимовье. Просматривать заросшие склоны было бесполезно — зверь их не очень любит. До рези в глазах вглядывались мы в чистые снега северного хребта.

Сереже, привыкшему к местным пейзажам, некогда было тратить время на созерцание. Внимательно оглядев противоположные склоны и не обнаружив на них дичи, он стряхнул нависшие на бровях и верхней губе капли пота (и ему подъем дался нелегко) и принял решение: «Будем варить чай. Зверя нет, дымом никого не напугаем». Ну что ж, чай так чай. Честно говоря, я обрадовался передышке, так как побаивался, что ноги дальше не понесут.

Чай пили долго, с наслаждением делая каждый глоток. Тепло костра и отсутст-вие ветра создавали необыкновенный уют. Хотелось откинуться на снег и подремать. Но полного ощущения комфорта не было. И не зима мешала этому. Спиной я все время чувствовал чей-то пронизывающий взгляд. Несколько раз машинально оглядывался и, конечно же, ничего и никого не видел. Что за чертовщина? Опорожнив котелок, мы собрали рюкзаки и встали в легком замешательстве — куда идти дальше? Назад — неинтересно, вперед — бесполезно: дальше начинались сплошные заросли подроста и высоченного багульника. На юг бредет Митя, и если бы в тех местах что-то и было, уже прозвучали бы выстрелы, мы услышали бы шум бегущих оленей или сохатых.

— Слышь, Сережа! По моему разумению, надо одному остаться наверху, вот здесь, и внимательно наблюдать за противоположным краем долины. Если олень появится, а он появится снизу, из распадка, то до него будет двести—четыреста метров. С нашими пушками мы его достанем.

— А откуда он здесь возьмется?

— Сережа, олень под нами, в распадке, мы его не видим, но я его чувствую. Склон под нами открыт на север, очевидно, он был сырой и во время больших пожаров не горел. Видишь, какой чащобник сохранился. Одному из нас надо идти вниз. Даже не идти, а кубарем катиться. Крутизна вон какая. Но это и хорошо: от шума зверь пойдет на открытое пространство, а тут уж стреляй. Вот только если я спущусь вниз, то назад уже не выберусь — духу не хватит. Придется тебе, ты более тренированный.

Я не заметил, как перешел на шепот, но Сергей меня не понимал. Его честные глаза смотрели на меня с недоумением и укором.

— Какой зверь? О чем ты говоришь? Видишь же, следы здесь все старые.

— Вот потому и старые, что он внизу прижился. Там отдыхает, а корм берет в лиственничнике. Видишь, в нем все истоптано. И следы, хоть и припорошенные, но, по-моему, достаточно свежие. И вообще, Сережа, поверь, я чувствую, зверь под нами! Иди!

Смотрю, у Сережи в глазах окончательная уверенность, что у меня с головой что-то не в порядке. Он быстро перечислил несколько доводов в пользу бесперспективности охоты на этом участке, причем говорил громко, уверенный в своей правоте, и закончил откуда-то взявшимся командирским тоном:

— Идем на юг! Может, на Диму что-нибудь выгоним. И в любом случае нам туда надо: там лежат остатки сохатого от предыдущей охоты. Вынесем их, все какая-никакая добыча. И к зимовью оттуда ближе. Ты ведь уже ноги еле тащишь.

Заботливый! Я продолжал всматриваться в предполагаемые места нахождения оленей, но хруст снега под ногами Сергея заставил меня повернуться и пойти вслед за ним. По своему таежному опыту я знаю, что мне нужно два-три дня на адаптацию, потом я не уступлю в ходьбе ни одному профессионалу, но у меня нет этих дней. И я сдался. Но спину еще долго жег чей-то взгляд и внутренний голос звал назад, в забракованный Сергеем распадок.

Без труда нашли мы оставленную сохатину и вскоре вышли к своим лыжам. Уже перед избушкой догнали хромающего Митю, который, как выяснилось, подвернул ногу и вынужден был вернуться назад. Его лицо красноречиво выражало расстройство, которое он пояснил скупыми фразами:

— Хотел я к вам подняться, мне все время казалось, что где-то возле вас олени находятся, но поспешил и себя насмешил: когда через залом пробирался, рухнула подо мной валежина и нога как-то под ней оказалась.

Конечно рухнет. Вес Митеньки далеко за центнер, что не мешало ему неторопливо преодолевать любые охотничьи трудности — и длинные маршруты, и тяжелые рюкзаки, и погоню за подранками. Но вот что интересно — он тоже чувствовал зверей в том же месте, где и я, хотя находился значительно дальше. Это можно рассматривать как врожденное качество, как общую нашу семейную способность воспринимать зов тайги.

Вымотались за этот день настолько, что назавтра вместо охоты устроили себе легкую прогулку. Даже Сережа ограничился проверкой только близко поставленных капканов.

Четвертый день посвятили выходу из тайги. Я уже приобрел охотничью форму, шел припеваючи и мог бы за несколько часов добраться до поселка. Сдерживал движение прихрамывающий братец, но, кроме как наложить тугую повязку и забрать у него рюкзак, я ему ничем помочь не мог. Нужно время для лечения таких травм, но его у нас не было. Вечером я был посажен в поезд, а команда немного наигранно хорохорилась, как бы извиняясь за безрезультатную охоту.

Недели через две у меня на работе раздался робкий стук в дверь, и только после приглашения в кабинет вошел, трогая своим скромным видом, Сергей и следом за ним еще один крепкий рослый парень, один из его поселковых друзей. Оба богатыря чувствовали себя неуютно в профессорском кабинете, и Сережа, наивно моргая светлыми глазами (неудобно отнимать время у занятого человека), с ходу выпалил просьбу. Что-то не ладилось у них с документами на нарезное оружие, и вопрос можно было решить только в краевой разрешительной системе. Я недавно проходил эту процедуру, там оказались знакомые люди, и они без волокиты оформили все, что надо было простым людям из глубинки.

Когда мы расставались, Сережа выдавил из себя то, что несколько раз порывался сказать, но то и дело останавливался:

— А вы знаете (теперь я для него был «вы»), на другой день после нас знакомый охотник возвращался со своего участка и в том распадке, что был под нами, взял двух оленей. План по заготовке мяса выполнил.

Да… А ведь Подя звал нас туда. Звал! Не каждого он зовет, и не каждый способен услышать его зов. И охотничий фарт был бы, и кусок парного мяса с традиционной грамулькой «водовки» для Поди. Ну что ж, раз мы не потеряли веру в него, поищем удачу в другой раз. Только бы он не отвернулся…

Скептик: И что? Ты хочешь сказать, что Подя — это бог?

Автор: У всех народов есть бог. Он имеет разные имена, свой облик, придуманный людьми. Во все времена поклонники одного бога старались уничтожить почитателей другого, считая себя истинно правыми. И малым народам, «иноверцам», досталось по первое число. От всех религий и властей.

Только сейчас, когда технический прогресс угрожает существованию самого человечества, заговорили о едином боге-спасителе, а всех остальных, от которых уже нельзя отказаться, обозвали его представителями на земле или небесах. Но и среди такого сонма уполномоченных не нашлось места для Поди. На фоне величия других его просто не замечают. Миллионы людей, среди которых попадаются и талантливые, и искренне верующие, кормятся на их восхвалении, сочиняют оды, хоралы, прекрасную и не очень музыку, строят великолепные храмы, надрываются в молитвах. А кто будет трезвонить о Поде, которого знают только коренные жители Дальнего Востока? Что-то похожее есть у жителей соседних территорий, у североамериканских индейцев, но у этих народов до недавнего времени не было даже письменности. Были легенды, сказания, но под натиском цивилизации и они порастерялись.

Сегодняшние попытки изобразить поклонение Поде больше напоминают балаган. Организаторы этих действий, похоже, даже не удосужились познакомиться с откровениями таких признанных авторитетов, как Джанси Кимонко, Юрий Рытхэу, Григорий Ходжер, В. К. Арсеньев, Г. Н. Федосеев… Зачем изучать? Проще найти в городе или пригороде полуспившегося аборигена, который сквозь хроническое похмелье с трудом что-то вспомнит. Сам он уже давно не может, да и вряд ли умел раньше добыть зверя или поймать рыбу. Тех, кто может еще что-то делать, и порой делать великолепно — в этом я лично не раз убеждался, — можно встретить в тайге, на берегу горной речки, но не на асфальте.

Скептик: Так все же, что такое Подя — сказка? легенда? недоосмысленный образ?

Автор: Знаешь, я человек конкретный. Для меня белое это белое, а черное — черное. И часто я вижу в поведении людей то, чего они иногда за собой сами не замечают, — интуитивное уважение, а порой и преклонение перед величием Природы во всех ее проявлениях, будь то тундра, море, тайга… Непонятный страх, сопровождаемый внутренним содроганием, даже если человек не один, если под ним гусеницы вездехода или палуба бронированного корабля.

Не раз я видел, как цивилизованный таежный люд отдает дань уважения Поде, снисходительно при этом подшучивая, но с затаенной надеждой на отдачу: «Я тебе крошку и грамульку, а ты мне тушку. Да смотри, не перепутай. Рябчик тоже тушка, но не та…» — а сам внимательно следит, как костер принял этот «щедрый дар». И если костер весело сглотнул подношение, смотришь — напряжение сошло с лица балагура. Человек обмяк в блаженной надежде на удачу. Бравировал, а сам верил…

И другое. Если под замах какой-нибудь умник вставит Подю в мерзкий анекдот, то глядишь, через несколько минут пыл угасает, появляется какая-то виноватость, подавленность. Иногда даже на расстоянии чувствуется, как у болтуна мурашки по спине побежали. Что это? Подсознательная вера в существование чего-то сверхъестественного или обычный страх перед непонятным? При этом интеллигентный человек найдет способ сгладить шероховатости, а не обремененный интеллектом расскажет еще несколько злых баек, допьет водку и безмятежно захрапит на отведенном ему месте.

А вообще-то надо прислушиваться к тайге, к себе, быть внимательным и добрым к окружающей природе, и тогда увидишь много такого, на что и надеяться было невозможно. Я мог бы рассказать гораздо больше о таинствах тайги, причем — кое-что из личного опыта, но есть одна немаловажная деталь. Тоже из личного опыта. Если после добрых предзнаменований и вещих снов удачная охота подтвердила расположение Поди к тебе, то не следует трещать об этом на всех перекрестках. И это хорошо знают настоящие охотники. И я тоже знаю. Подя потом надолго отвернется, и останется только напевать: «Крокодил не ловится, не растет кокос».

Я и так много лишнего рассказал, а ссориться с Подей не хочется. Умолкаю. Благодарю за терпение. Кто-то, заканчивая болтовню, говорит — «аминь», а таежные люди — «амба»! Амба — это и тигр, и конец. Ну что ж, там, где тигр, там и конец.

Песня

Зазвонил телефон. Голос Гали, жены друга из Биробиджана, с ходу ошарашивает: «Валера, если можешь, срочно приезжай. Вася умер. Подробностей не знаю». Вася — мой товарищ по охоте, живет на окраине области. Хотя в этой ситуации надо сказать — «жил». Сообщение потрясло не только меня, но и всю мою семью, которая хорошо знала его понаслышке как прекрасного человека, удачливого охотника, крепкого мужика и хозяина. Еще бы, недавно пятого ребенка сотворил. По воду ходил с двумя молочными бидонами. Представьте, каждый по сорок килограмм! Держал в удовольствие двух лошадей. На таких мужиках Россия всегда держалась. Что с ним могло стрястись? Не должны такие мужики умирать!

Конечно, надо ехать, хотя и не верилось в случившееся. На другой день я был уже в небольшом тихом селе. Но на подходе к Васиному дому закрались сомнения. Кто жил в деревне, знает — если готовятся похороны, то дух печали витает в воздухе, и с каждым шагом это настроение подкрепляется массой незаметных, казалось бы, признаков и охватывает тебя полностью. Но в тот тяжелый день «аромата смерти» я не почувствовал. На пороге меня встретили с виноватыми улыбками и сразу чуть не на колени: «Валера, прости! Ошибка вышла!»

С трудом понял, что кто-то еле-еле дозвонился до Биробиджана, качество телефонной связи описывать не надо, и полунамеками объяснил, что Вася уехал на охоту, поэтому пусть кто-нибудь из родственников приедет помочь его жене по хозяйству. С учетом всех огрехов «шифрованного» разговора Галя поняла, что Вася умер, и тут же обзвонила всю родню от Байкала до Приморья.

К вечеру стали прибывать родственники, и до них в конце концов доходило, что Вася жив, но ушел на несколько дней в тайгу. Особенно тяжело, со скрежетом, пробивалось это до сознания его родного брата, приехавшего издалека с мешком продуктов и ящиком водки. Тогда водка была в дефиците. А когда пробилось, он сделал заявление: раз уж приехал, то пока всю водку не выпью — не уеду! Надо сказать, что из гуманных соображений я решил ему помочь. Мужиков оказалось только двое, и надо было поддержать компанию, тем более — такую. Пили в основном за здоровье Васи, оценив ситуацию как верный признак грядущего долголетия.

На другой день я уже выходил из дома на поезд, когда к воротам подъехала знакомая «Нива» и из нее вывалились со счастливыми физиономиями Василий и Макар, муж «звонаря» Гали. Увидев меня и брата Васи, они остолбенели. Я обнял ребят, хотя какие ребята, по пятьдесят лет, попрощался и, сославшись на дела, зашагал на станцию.

Все это было перед Новым годом, а после праздников звоню — как там Вася? Как и ожидал — очень плохо! Сначала, узнав в чем дело, Вася хорохорился, шутил, и только на второй день до него дошло — приезжали его хоронить! И ничто не могло вывести его из состояния полушока. Или даже — шока.

А на старый Новый год у Васи день рождения и закрытие сезона охоты на копытных. У его ближайших друзей стало традицией собираться на эти мероприятия. На сей раз у меня что-то не складывалось с поездкой, и Макар взвыл: «Ты что! Приезжай, ты же врач! Надо что-то делать! Иначе он свихнется!»

Прикинули, порядили семьей, решили: ехать!

Все было как обычно: добрались до замаскированной землянки, разбежались по сопкам, вечером вернулись без добычи, и все это с пассивным участием и при абсолютном молчании нашего угрюмого друга. С предыдущей охоты в снегу оставался кусок кабанятины, я сам встал к печурке, остальные помогли, и к ночи у нас получился отличнейший праздничный ужин. После пары рюмок пошли разговоры о прошедшем неудачном дне. Разговоры были какие-то тяжелые, как будто рядом и вправду находился покойник.

После третьей стопки страсти стали накаляться, а я отвалился на нары, отдышался от сытной трапезы, с трудом вникая в суть никчемных споров, и… запел первую пришедшую на ум песню. Может, мне только казалось, что я пел, а на самом деле выл, но я старался. Ребята спорили, но уже не так горячо. Я начал вторую песню. Все затихли. Я начал следующую. Кто-то стал тихонько подпевать. Через полчаса крышу землянки едва не срывало от нашего охотничьего хора. Творилось что-то невообразимое. Пьяными мы точно не были, а вот какой-то объединяющий подъем почувствовали все. Закончив одну песню, наперебой предлагали новую. Пели ее, пели следующую. С горящими от восторга глазами пел вместе с нами и никогда раньше не певший Вася.

И откуда прорвалось? Правилом хорошего тона стало сейчас обязательное руганье былых времен, но, оказывается, пионерское детство, комсомол, субботники, уборочная, стройотряды оставили следы в коре и подкорке нашего головного мозга. И память сработала, стала подбрасывать информацию о песнях былых лет. Простых, но задушевных, легких и удобных для исполнения, чего не скажешь о современных. Те песни куда-то звали, вдохновляли, очищали, воспитывали. Мне кажется, что случись подобная ситуация с двадцати-тридцатилетними, они не запоют. Петь не о чем и нечем. Пустота!

В полночь мы вышли из землянки с оставшейся бутылкой, карабином и трассирующими патронами. На морозе выпили за день рождения Васи, за Новый год, за охотничье счастье и отсалютовали трассерами, распугав, похоже, всю живность. Но нам было не до нее. Мы были счастливы — Вася ожил! Он сиял от ощущения полноты жизни, здоровья, от преодоления трагической несуразицы.

Уснули только к утру. Собакам было наплевать на наши чувства, и они с рассветом подняли нас нетерпеливым повизгиванием и тихим призывным лаем. Быстро собрались, с тяжелыми от бессонницы головами и с легким сердцем разбежались по сопкам. Как ни странно, но удача в этот день улыбнулась каждому. Но мы рады были не столько ей, сколько радовались за Васю: он стал прежним! А по-моему, даже лучше, как человек, достойно прошедший серьезное испытание.

Вот вам и песня!

Сон

Как-то зимой приехал я к друзьям на охоту. Места знакомые и удивительно красивые. Компактный сопочный массив среди обширных приамурских болот напоминал остров среди безбрежного океана. Всякое зверье периодически навещало его. Летом на вершинах сопок изюбри сберегали от гнуса свои неокостеневшие рога, осенью на опавшие орехи лещины собирались кабаны, позже сюда приходили косули, прячась от гарцующих по болотам на железных конях браконьеров. В пещерах скалистых вершин укрывались на долгую зимнюю лежку медведи. Весной весь массив превращался в роддом для кабанов, мелкой живности и птиц. Даже зимой высоко в небе можно было увидеть величественно парящего орлана-белохвоста. Их гнезда тоже были где-то здесь.

И вот в таком великолепном месте друзья построили небольшую пасеку, не подумав о грустных последствиях прямого вмешательства цивилизации в дев-ственную природу. Пробили дорогу, и зачастили сюда наездами алчущие «охотнички». Зверья стало меньше, да и те стали более осторожными, а то и просто обходили стороной некогда уютный уголок. Теперь, чтобы отстрелять зверя по лицензии, надо побегать по сопкам не день и не два. А можно и ни с чем вернуться. Такое случается все чаще и чаще.

Зная крутизну местных сопок, густо заросших орешником и леспедецей, переплетенных лианами кишмиша и лимонника, трезво оценивая свои физические возможности после многих месяцев городской суеты, я решил в первый день потоптаться по ближайшему от пасеки хребту, чтобы в любой момент можно было развернуться и через час оказаться в тепле хорошо прогретой за ночь избушки. Друзьям очень хотелось угостить меня парным мясом, и они рванули к самым дальним отрогам, где, по их расчетам, должны были жить кабаны. Трое прекрасных ходоков и четыре заскучавших от недельного воздержания собаки исчезли в тайге почти мгновенно. Я не успел им даже рукой помахать. Выждав паузу, чтобы собаки не увязались за мной, я пошел в противоположном направлении.

Охота, как я и предполагал, не получилась, скорей это была просто прогулка. Тайга, тишина, с вершин горной цепи прекрасный вид на все четыре стороны. Изредка встречались двух-трехдневной давности следы изюбра, коз, кабана, еще больше было собачьих и человеческих следов. На удачу я особо не надеялся, хотя глаза привычно просматривали распадки, склоны противоположных сопок. Пару раз мне попадались спугнутые с лежек косули. Понятно, что лежали они не как мишени в тире, а на небольших пятачках-полянках, скрытых среди густого кустарника, сохранявшего всю зиму неопавший рыжий лист. Затаившись, они подпускали довольно близко, но… Мгновенье, пружинистый скачок вверх через кусты с поднятым хвостом и белым зеркальцем — белой шерстью под ним, и все. Доля секунды, и косули нет. В лучшем случае шевельнутся курчавые верхушки кустов впереди, но на мушку и брать-то нечего. С надеждой выносишь прицел вперед, предполагая перехватить на первых прогалинах лесную красавицу, но не тут-то было. Тренированные в постоянной борьбе за выживание, косули избегают открытых мест и бегут не останавливаясь один-два километра. И все же такие встречи в радость. Забываешь в это время все, кроме того, что называется охотой. Ружье в руках, глаза там, впереди, и ноги несут тебя напрямик к наиболее удобному для выстрела месту. Сердце колотится, готово выпрыгнуть и самостоятельно мчаться за дичью. Уставшие задеревенелые ноги не чувствуют хозяина и готовы превратиться в крылья. Следующая фаза — опустошенность, сожаление, усталость. Даже не усталость, а вялость, апатия. И потом бредешь, повесив голову, но это только до следующего свежего следа…

Вот и сегодня, побродив несколько часов вверх-вниз по сопочнику, выгнав вместе с потом застойные городские шлаки и убедившись, что охоты не будет, я отправился на пасеку. Не торопясь растопил печку, приготовил все необходимое. Вернутся друзья, пока тары-бары-растабары, глядишь, и ужин готов. Однако в расчетное время — никого нет.

Солнце уже опустилось и отдыхало на одной из вытянутых вдоль горизонта сопок. Прикинул, что пора ставить варево на печь, — друзья вот-вот придут. И, словно на аромат закипевшего мяса, за дверью завозились невесть откуда появившиеся собаки. Не одеваясь, вышел наружу. Все четыре собаки окружили меня, в ожидании честно заработанной, как я подумал, еды. Обратил внимание, что кроме усталости в них просматривалась то ли грусть, то ли виноватость. Через несколько минут из кустов появился Вася. Молча растащил собак по своим будкам и, привязав их, вошел в избу и так же молча стал снимать куртку. Выпил кружку чая, сел на табуретку и уставился на меня, силясь что-то сказать, но изо рта вместо слов вырывались какие-то хрипы. И только тут я обратил внимание, что знаменитый Васин рюкзак, куда запросто помещалось пол-изюбра, был пуст, зато он принес два карабина. Я этому не особенно удивился, нередко бывало так, что при удачной охоте один участник взваливал на себя все снаряжение, а остальные несли добычу. И сейчас я тоже ждал, что друзья вот-вот появятся. Задавать вопросы только что пришедшему напарнику у нас не принято. Сам должен отдышаться и сначала коротко, а потом за ужином подробно рассказать о событиях дня. Наконец Вася раздышался и хрипло выдавил:

— Макара подстрелили!

Несколько минут перевариваю услышанное, хотя не хотелось верить своим ушам. Что за чушь? Как могли подстрелить? Стрелки все опытные, не заполошные. Но по внешнему виду Васи понял, что это действительно случилось. Когда он увидел, что первый шок у меня прошел, продолжил:

— Собаки в распадке закрутили кабана, но не удержали, и Сенька выскочил ему наперерез и уложил дуплетом. Первый патрон был жакан, а второй картечь. Одна картечина отрикошетила от куста и угодила в Макара, подбегавшего к кабану с другой стороны.

Мало-помалу я пришел в себя и начал задавать конкретные вопросы: куда попала картечь, какое самочувствие, есть ли кровотечение. Выяснилось, что попадание в ногу, точней — в бедро, обильного кровотечения нет, но боль сильная. Идти сам не может. Перебита кость или нет, Вася на этот вопрос ответить не мог. Я прикинул, что если картечина, потерявшая часть силы при рикошете, попала в бедро спереди, то она могла увязнуть в толще мышечного слоя и не нанести особых разрушений. Хотя… Это были патроны моей зарядки, и при стрельбе на пятьдесят метров картечь прошивала кабана насквозь. Здесь расстояние было чуток побольше, да и рикошет… Хочется себя успокоить, что не так все страшно. Дальше Вася рассказал, что кабана они разделали, уложили Макара на теплую шкуру, соорудили рядом приличный костер, насобирали дров про запас и отправили гонца с собаками и лишним грузом за подмогой, то есть за мной. Сенька остался возле раненого.

Начинаю рассуждать дальше. Вася, как выяснилось, шел от бедового места почти три часа, вымотавшись окончательно. Между нами высоченный основной хребет, который даже на картах отмечен — восемьсот метров. И никак его не обойдешь. А помимо этого еще несколько мелких сопочек, вроде тех, по которым я целый день топтался и тоже изрядно попотел. Сумерки начинают хозяйничать над массивом. Оставлять Макара в тайге до утра нельзя. Во-первых — рана, а во-вторых — морозы ночью приличные, градусов двадцать пять—тридцать. Одно отрадно, что от голода не погибнут, мяса достаточно. Что делать? Вася с надеждой смотрит на меня, смотрит как на врача и некоронованного предводителя нашего немногочисленного, но крепкого братства. Короче, я «бугор» ватаги и вся ответственность ложится на меня, хотя на месте трагедии я и не был. Думай, бугор! Смотрю, Вася с трудом оторвался от табуретки и начал собираться в обратный путь. Оба понимаем, что после трудового дня нам шагать до Макара почти до утра. И хорошо, если глаза на сучках не оставим. Но оба понимаем, что, несмотря ни на что, — пойдем.

— Стоп, Вася!

Компьютер в голове начал работать с неимоверной скоростью. За несколько секунд прокрутились десятки вариантов, от простого и самого реального — налегке бежать туда за перевал, до полуфантастического — одному выбираться до ближайшего поселка и вызвать на завтра санавиацию, а другому пробираться к Макару. Успокоить его с напарником, сделать все возможное, чтобы никто не замерз, и там ждать вертолет. Но, рассматривая варианты, я чувствовал, что где-то рядом есть другое, оптимальное решение. И вот оно, прорвалось!

— Вася! Заводи машину! Вопросов пока не задавай — некогда. Надо ловить остатки дневного света. В дороге все объясню…

К счастью, завелась «Нива» быстро. Я подбросил в печку сырых дров, захватил бутылку с остатками коньяка, переложил из рюкзака в карман аварийный пакет с бинтами и таблетками и, на ходу одеваясь, вскочил в машину.

Несколько километров до трассы показались очень длинными. Подъезд к пасеке только условно можно было назвать дорогой. Нас мотало и швыряло по кабине, но рулевая баранка была в надежных руках. Рискуя прикусить язык, объяснил Васе задачу. Да он уже и сам догадался, что нам предстоит делать.

План простой. Выезжаем на трассу, по ней проезжаем до самых южных отрогов нашего массива, сворачиваем на дорогу, ведущую к маленькой деревушке со странным названием Чувяк, и через нее на поля, расположенные к югу от тех распадков, где взяли кабана и подстрелили Макара. Я был уверен, что с той дороги не может не быть заездов в сопки — там всегда местные мужики заготавливали дрова. И Вася подтвердил, что в злополучном распадке была старая, покрытая снегом колея. Представив перед собой карту, я прикинул, что нам придется проехать около пятидесяти—шестидесяти километров.

Мы лихо проскочили через тихое село, нашли накатанную колею, идущую по кромке полей, и тут началось… Через каждые двести-триста метров — съезды в сторону сопок, и какой ведет в наш распадок — определить невозможно.

Сумерки быстрее, чем нам хотелось бы, превратились в ночь, сопки слились в единую черную ленту, поверх которой уже подмигивали нам звезды. Мы были уверены, что скоро увидим отблеск костра, но никакого огонька так и не показалось. Несколько раз мы разворачивали машину и мигали фарами дальнего света, ожидая сигнального выстрела, но было тихо. Порыскав по полям еще с полчаса, мы пришли к выводу, что надо обратиться к местным жителям и найти проводника, который помог бы разобраться в дорожной паутине. Вася, правда, скептически отнесся к этой идее, выразив сомнение, что вряд ли в этой незнакомой и наверняка спившейся деревне можно найти подходящего для нашей миссии мужика.

— Послушай, Вася, а я, кажется, был один раз в Чувяках, правда давно, лет пятнадцать-двадцать назад. Мы с товарищем проезжали мимо на охоту, и шофер убедил нас заехать к своему приятелю, чайку попить. Семья оказалась госте-приимной, мы часок отдохнули от долгой дороги и помчались дальше. Надо его найти.

— А как звать? Фамилия?

— Извини, забыл. Хотя помню, как расположен дом, усадьба. Помню двоих маленьких детей, девочки. Помню, кем работал парень. Летом комбайнер, остальное время директора совхоза возил. Вот если бы мне назвали десяток имен и фамилий, я бы его не пропустил. Крутится имя где-то рядом, в памяти. Ладно, поехали в деревню.

Въехали и начали медленно пробираться по улицам. Не скоро, но увидели на улице человека. Быстро догнали его, но толку оказалось мало. Во-первых, он почему-то нас испугался, а когда успокоился, выяснилось, что он живет здесь недавно и еще не всех знает. Вскоре встретили немолодую, но не робкую женщину. Она перечислила всех водителей села, но нужного имени среди них не было. И тут на меня нашло какое-то прозрение. Выдаю «на гора» новую информацию:

— У него была жена башкирка или татарка с красивейшим именем — Земфира. И две девочки.

— А, так это Коля! Только он уже не шофер, а повар в лесозаготовительной бригаде.

По подсказке мы быстро нашли дом, и, когда остановились у калитки, я вышел, осмотрелся и узнал его. Дверь открыла незнакомая молодая женщина с малышом на руках. Как оказалось, это бывшая малютка, Колина дочь, теперь сама нянчившая своего ребенка. Да, времени утекло с той единственной короткой встречи даже больше, чем я насчитал. Дочка пояснила, что батя находится у соседа, которому помогал забить кабана, и теперь они обмывают свежину.

Во дворе соседа метались несколько грозных цепных псов, но я даже не обратил на них внимания. Собаки почуяли мою озабоченность и, замолкнув, расступились, пропуская в дом. Клубы табачного дыма, резкий, но аппетитный запах самогона и жаренных на нутряном сале кабаньих потрохов и крови наполняли просторную кухню. Я машинально поздоровался, напряженно высматривая в этом мареве того, кто нам сейчас ой как был нужен. Мужики с удивлением уставились на незнакомца, но один из них приподнялся со словами:

— Валера, проходи. Сейчас выпьем, закусим.

Я в тон ему ответил так, как будто мы расстались вчера:

— Спасибо, Коля, позже, а сейчас дело есть. Давай выйдем.

Несмотря на перегрузку от обильного деревенского застолья, Коля быстро включился в проблему.

— Я знаю, где это место. Поехали.

Чудесно, что не пришлось долго объяснять, уговаривать. А самое главное, что Коля нашелся. Я усадил его рядом с водителем, и новый штурман буквально за полчаса доставил нас в тот распадок. Костра мы так и не увидели, — очевидно, свет мощных фар, отражаясь от снега, гасил его отблески.

Мы остановились, увидев множество следов, пересекающих заброшенную колею. Люди, собаки, кабаны. Вася почему-то шепотом объявил, что Макар где-то рядом. Заглушили мотор, выключили фары и вывалились из машины, аукнули. Ответ последовал тут же, но сзади и в стороне. Оказывается, мы метров триста проскочили вперед, так и не заметив костра.

Великолепное зрелище предстало перед нами: у костра, устроенного по типу нодьи, на огромной кабаньей шкуре возлежал в царственной позе Макар, счастливо улыбающийся сквозь гримасы боли. Рядом стоял изрядно уставший напарник. На нем был только свитер — охотничья куртка лежала на раненом, сберегая его силы и тепло. Без всяких охов и ахов я занялся диагностикой. Как и предполагал, были пробиты массивные мышцы передней поверхности бедра в средней трети, и мощный удар пришелся на бедренную кость. Рана сильно болела, но кость таежника, выросшего на диком мясе и тренированная многопудовыми рюкзаками, выдержала и не сломалась. Пока ребята мастерили из жердей и палок носилки, я влил в Макара оставшийся коньячок и стал отвлекать его пустыми разговорами. Носилки готовы. Переложили раненого на них и понесли, но что такое самоделка, в тайге, да еще ночью! Каждый шаг сопровождался стоном.

— Стоп, ребята! Давайте по-другому, как Макар привык.

Дальше все пошло проще и быстрее. Ребята подняли начинающего хмелеть Макара, взвалили его мне на спину, он обхватил мою шею, а я его ноги, и мы пошли. Вернее, я нес Макара, который почти перестал стонать, ребята подстраховывали меня спереди и сзади, чтобы я не упал с ценным грузом. Понадобилось немного времени, чтобы самое трудное осталось позади. В машине мы почувствовали себя как дома, спокойные за состояние раненого и уверенные, что через несколько часов он будет в областной больнице. Районная была ближе, но областная — надежней. Разделанная туша осталась в тайге — до следующей охоты.

Захмелевший Макар «приколупался» ко мне с вопросом, что значит — «как Макар привык». Пришлось под хохот расслабившихся друзей напомнить Макару, как я зимой, раздевшись догола, переносил его на себе через непокрытую льдом речку. Ситуация складывалась так, что или обоим мокнуть, а потом дуэтом кашлять, или одному взять переправу на себя. Я выбрал второй вариант. А в другой раз на солонце, куда мы добирались под ледяным проливным дождем, его разбил острейший радикулит. И я тащил его на себе, да еще два карабина и наши, к счастью пустые, рюкзаки километров десять до ближайшей пасеки. Под общий смех Макар сознался, что было, было…

Пока доехали до села, разработали версию для весьма вероятной встречи с гаишниками и разными инспекциями, которые любят шнырять ночью в охотничий сезон по дорогам области, а также для будущей истории болезни и неизбежного при подобных ранах протокола о том, что случилось. Версия, где был задействован только Макар, звучала весьма правдоподобно и невинно, но окончательно разомлевший от коньяка и снятого стресса наш друг развеселил нас многократно повторяемым вопросом: а где в это время стоял Вася? Где был Вася, и все тут! Какой Вася, никого не было рядом, ты был на охоте один! А он свое: где был Вася? Ну был же Вася!

После многократных повторений версии, проведенных практически под наркозом и гипнозом, Макар запомнил, что следует говорить. На такой шутливой волне, предшествующей счастливому концу этой истории, мы подъехали к селу, где надо было высадить нашего проводника. На предложение зайти, обогреться и перекусить, мы ответили благодарностью и отказом — надо спешить в город, а до него почти двести километров. Я вышел из машины вместе с Колей, кстати абсолютно протрезвевшим, еще раз, как мог, поблагодарил его, попросил передать привет и извинения семье и, уже выпустив крепкую дружескую руку, задал долго вертевшийся на языке вопрос:

— Коля, ведь мы встречались всего раз в жизни. Столько лет прошло, и как это ты даже не удивился, увидев меня?

— А что удивляться? Я тебя сегодня во сне видел, будто ты меня взял за руку и потащил за собой в тайгу.

— И часто я тебе снился?

— Никогда!

И добавить мне к этому нечего. Кроме того, что была остановка в дороге, были гаишники и охотинспекция, обыск, извиняюсь — досмотр машины с полным безразличием к раненому, но тщательными поисками дичи и оружия. Видать, очень мяса хотелось. Я активно помогал им, попросив инспектора подержать разобранное, но искусно замаскированное ружье. И он держал. Был допрос в больнице, где Макар четко изложил нашу версию. И было выздоровление. Макар и сейчас шустро бегает по тайге, нередко носит тяжеленные рюкзаки с добычей, а расплющенная на кости картечина ему совсем не мешает.

Инфаркт

Итак, мне выставлен диагноз. Инфаркт миокарда! Пусть мелкоочаговый, но для многих привычных житейских дел, повседневных занятий — это приговор. Отныне и то нельзя, и это… И как это могло случиться? Да, приходится признать, что я уже далеко не юноша, хотя… Выполнить норматив первого спортивного разряда в шестьдесят лет — это больше, чем мастер спорта в двадцать.

Первая причина — стресс, да еще какой! Почти воплощенная в реальность мечта о создании центра по реабилитации детей, стоящих на грани инвалидности, рухнула в один день в результате непонятных мне и многим трезвомыслящим людям административных игр. Надрываться с заботой о детях с трибуны и осчастливить несколько тысяч конкретных детей — не одно и то же. Справедливости ради надо сказать, что немало администраторов, да и просто больших и маленьких начальников искренне помогали нам, но… силы оказались неравными.

Вторая группа причин — личного характера. Здесь и возраст, и избыточный вес, и сезонная адинамия, и неравномерность физических и психических нагрузок, и неприятие тех «эпохальных» перемен, которые сваливаются на нас почти каждый день.

И последняя капля — прививка. Да, прививка против гриппа. Обязательная для всех медицинских работников. Я никогда не делал никаких прививок, а тут решил показать коллективу пример — сделал первый. На второй день на работу приползло всего несколько человек, в том числе и я. Остальные слегли. Можно написать грустную и даже трагическую повесть о качестве медицинских препаратов, но эта тема больше для уголовного розыска. Месяц длилось хроническое гриппозное состояние, и переносил я его, естественно, на ногах: некогда болеть, когда у тебя забирают твое детище.

Итог: больничная койка, душевный персонал, капельницы и таблетки, тупой взгляд в потолок. Но жизнь берет свое. А тут вышла моя первая книга «Выжить в тайге обязан». Название действительно обязывающее для автора. Да еще весна. Пятки зазудели, просятся в путь-дорогу.

Последний консилиум. Светило успокаивает, что бывают дела и похуже, а мне остается жить и радоваться. Раз радоваться, то задаю вопрос:

— А когда я смогу опять мерить тайгу?

Светило разочарованно посмотрело на меня, аккуратно протерло очки и прямо, по-свойски (мы оказались однокашниками) изрекло:

— Ты знаешь, я лечу сердце, а не голову!

Все понятно. С головой, может быть, и правда не все в порядке, а вот сердцем придется заняться поактивней. И занялся. До полного успеха еще далеко, да и будет ли он, а я уже начинаю готовиться к новому походу в тайгу. Не все же попадают в тайгу в идеальной спортивной форме! А мысль о том, что не выполнен один экспериментальный поход, не дает покоя. Собирался я еще до болезни преодолеть Баджальский хребет и спуститься по реке до Транссибирской магистрали. За время болезни мечта моя только окрепла. Еще продолжая лечение, реабилитацию, я начал готовиться к ее осуществлению.

Изучил карты, выбрал, как мне казалось, оптимальный маршрут. Разработал варианты питания, необходимого снаряжения. Прикинул — по состоянию здоровья рюкзак больше двадцати килограммов не потяну. Продуктов минимум: двести граммов на день, на две недели получается три килограмма. Но вот как быть с лодкой? Раньше планировал сделать плот, но теперь понял, что выстроить его одному после инфаркта будет сложно. А лодка «Уфимка» с прибамбасами весит двадцать пять килограммов. Вот и выбирай — лодка или остальное снаряжение. Ба! Появилась мысль — сделать станковый рюкзак с колесиками специально для лодки. Сделал! Помогли друзья с завода им. Горького. Обкатал. Рюкзак несешь, лодку катишь. Встретилось препятствие: перенес рюкзак, вернулся, одел на плечи станок с лодкой, перенес и опять покатил. Единственное неудобство — теперь я накрепко привязан пусть к плохим, но дорогам и к воде.

Жду с нетерпеньем осени. Надеюсь к этому времени достаточно восстановиться и собрать все необходимое для похода. Стыдно признаться, но целый полиэтиленовый пакет наполнен лекарствами. На все случаи жизни. Скорая помощь — это я сам.

Семья — это отдельная тема для разговора, но итог один — смирились. Хотя звонки и советы идут со всех сторон с требованием — «не пущать», но реакция была обратной. Все, я уже не вижу собственной квартиры, улиц, трамваев, мельтешащую толпу и прочие городские атрибуты. Перед глазами тайга, перевал, ревущая река.

Октябрь. Рано утром на станции Могды я выхожу из поезда и двигаюсь вдоль БАМа до реки Аякит — притока Амгуни. Быстро приспособился к рюкзаку и тележке, но все же тяжеловато. Ни одна реабилитация не может заменить такие походы. Сердце колотится. Приходится чаще, чем намечал, делать привалы. Вскоре рассеялся утренний туман и слева предстал во всей красе синевато-голубой контур Баджала со снежными пятнами на вершинах. Посередине прогиб — это моя цель — самое низкое место. Издали перевал виден хорошо, а вот попаду ли на него, войдя в тайгу, в сопки? Не зря говорят — за деревьями леса не видно.

Спускаюсь в один из ключиков и останавливаюсь. Нахожу немного брусники и несколько подозрительных грибов. Брусника на десерт, брусничник и пихтовые лапки на чай, грибы — на выброс. Выше по распадку свистят рябчики, но… пусть свистят. Оружия все равно нет, да и не хочется мяса. Есть крючки и леска, но это на аварийный случай. Отсыпаю двести граммов крупы и варю жидкую кашу, заправляю двумя ложками оливкового масла. Это мой ужин и завтрак. Обед состоял из двух долек плавленого сыра и глотка ледяной воды из ручья.

Пока варилась каша, устроил навес от ветра и возможного дождя, а после еды насобирал на ночь дров. Уснул сразу. Несколько раз просыпался от холода и подбрасывал дрова в костер. Очередной раз проснулся чуть свет, но спать уже не хотелось. Лежа любовался чистым небом, наслаждался запахами и звуками тайги. Прислушался к собственному сердцу. Бьется еще. И бьется ровно. Ничего, только бы ему выдержать дорогу на перевал.

Принимаю профилактические лекарства, завтракаю, сворачиваюсь, и в путь. Сегодня понедельник, и уже через два-три часа меня стали догонять лесовозы. Видя, что я не пытаюсь их остановить, водители долго смотрели на меня, а затем поддавали газу. Они шли за лесом, у них план. Скоро единая дорога закончилась. Начались отводки вправо и влево, и порой трудно было понять, какая из них главная. В конце концов я запутался в этих развилках. И когда я уже занервничал, а туда ли я иду, меня догнал огромный самосвал с гравием. Молодой веселый водитель сразу понял мою проблему и долго пытался объяснить, как правильно подняться на перевал, но запутался сам и предложил обождать его на этом месте, пока он отвезет груз. Через час он вернулся, помог мне забраться в просторную кабину и, долго петляя, притормаживая на спусках и газуя на крутых подъемах, выбрался на очередную седловину и объявил:

— Все! Перевал. Дальше только спуск и только одна дорога.

Мне осталось лишь поблагодарить проводника. Впереди — нагромождение сопок, а дальше в синеве широкая долина, по которой должна бежать моя река. Едва собрался идти дальше, как на дорогу из замшелого ельника-пихтача вышел глухарь. Черный красавец величественно повел красной бровью в мою сторону, что-то пробурчал, резко подпрыгнул вверх, захлопал крыльями и полетел вдоль склона. Я наслаждался этой красотой, пока глухарь не скрылся за поворотом. Прикинул — это доброе знамение. Птица, и какая, показывает мне путь к цели!

Дохожу до первого распадка и прямо у дороги разбиваю табор. Холод ощутимее, чем у подножья хребта. Листва и хвоя уже осыпались. Под ногами зеленеет только брусничник, мох и кое-какая трава. Зато сухих дров более чем достаточно. Валежины, сучья и корни обеспечили ровный жар, спать у которого было тепло и безопасно. Искр почти не было. И опять — каша, чай, сон. Когда костер почти угасал и я просыпался от холода, приятно было немного полежать, любуясь звездами. Хребет-то высотой всего девятьсот метров, а ощущение такое, что стоит протянуть руку и ты — владелец бесценных бриллиантов.

На следующий день довольно быстро спустился к реке. Где я тянул тележку, где она тянула меня, но передвижение было не скучным. Распаковывать лодку не пришлось: перекаты чередовались с заломами, русло перегораживали стволы деревьев. Местами я нес по очереди то рюкзак, то лодку. Прошел почти тридцать километров, для одного дня это многовато, и встретив необыкновенной величины валежину, слегка замытую галечником, решил устроить возле нее последнюю сухопутную стоянку. Прельщало то, что не надо было делать навес. Тепло между костром и валежиной позволило проспать ночь почти без перерыва. Утром, еще не вставая, проверил пульс, прислушался к ударам сердца — все нормально. Но профилактические средства принял. Что будет днем — неизвестно.

На рассвете небо затянуло облаками, которые становились все темней и плотней. Первым желанием было — переждать дождь, сделать навес, натаскать побольше дров… И чего лезть в эту неизвестную реку, тем более первый раз в жизни, не умея плавать ни в лодке, ни без нее! Но это все подленькие мыслишки, так, проверка на прочность. А руки работают — уже жмут на насос, лодка по-степенно приобретает свою штатную форму. Не лодка, а корвет, рвущийся в бой. Складываю и увязываю имущество. На рюкзак надеваю полиэтиленовый мешок, перевязываю его с перекрутом, чтобы не попала вода, и привязываю к сиденью. Привязываю также рюкзак-тележку, котелок для вычерпывания воды, топорик, который должен быть всегда наготове. Смотрю, места для капитана почти не остается. Аккуратно вывожу лодку по галечнику на отмель. Все, сомнения прочь! Позади сто километров, которые мне уже не пройти, и впереди четыреста, пройти которые я обязан. Рядом — никого. Искусственно созданная чрезвычайная ситуация. Я не спортсмен. Я экспериментатор! По выживанию. Не все в тайгу попадают будучи пловцами, гребцами, со здоровым сердцем, с мешком продуктов. Даже лодка — это случайность. Она может быть, а может и не быть. Да не все и с лодкой отважатся на подобное путешествие. Парализует волю, сковывает мышцы чаще всего страх.

И вот страх преодолен, цель поставлена, на дождь наплевать! Отталкиваюсь от берега. Река мгновенно подхватывает лодку, то играючи подбрасывая ее на бурунах, то грозя с ходу швырнуть на косу, то со скрипом протаскивая на крупновалунных перекатах. Ширина русла небольшая, но вода летит, как в трубе. Глубина измерению не поддавалась: то видны были все камешки на дне, как будто до них рукой можно достать, то черная темнота внизу.

Начался мой сплав с участка, как будто специально созданного для обкатки новичка. Худшее ждало впереди. То, что меня швыряло, обдавало брызгами, застилало глаза от огромной скорости — это все были семечки. Струя разогналась что есть мочи и с ходу ударилась в подмытый высокий берег, от которого резко повернула вправо и тут же нырнула под залом.

Надеясь притормозить бешеный полет, я инстинктивно схватился за висящие надо мной гибкие и до белизны отмытые корни. Это было ошибкой! Мгновение, и лодка вылетела из-под меня, небо стало изумрудно-зеленым. Не сразу сообразил, что я уже под водой. Холода не чувствую, но грудь разрывается без воздуха. Активно заработал руками, выгребаясь наверх. Выплыл, вдохнул, огляделся. Лодки не видно, в метре от меня плывет фуражка, очков нет. Меня крутит, куда-то несет. Тяжелые болотные сапоги, наполненные водой, тянут на дно. Плавать я хоть и не умею, но метров пятьдесят, да вниз по течению, продержаться могу. Главное — не паниковать. А впереди все ревет, и струя, в которой я держусь вертикально солдатиком, вот-вот кинет меня на залом. Успеваю заметить, что лодки возле него нет, — значит, проскочила. Где-то в заломе есть ворота! Неимоверными усилиями подгребаю так, чтобы удержаться в основной струе, прямо на спине дракона. В доли секунды струя пролетает вдоль залома, ощетинившегося ветками, корнями, сучьями, круто изгибается и проносится в узкие ворота. Секунда, а может и меньше, и я по другую сторону нагромождения бревен, кустов и прочего лесного хлама. Шум воды утих, течение стало спокойней. Используя его, подгребаю к берегу. Вскоре чувствую ногами твердь земную. По другую сторону косы в небольшой тихой заводи плавно кружится моя перевернутая лодка. Ну, теперь она никуда не денется, — и я падаю на откос галечника головой вниз, ногами вверх. Из сапог хлынули на меня потоки воды, но она кажется даже теплой — согрелась в сапогах, да и камни оказались теплей, чем вода.

Несколько минут отлеживался, наслаждаясь густым таежным воздухом, каплями дождя, уютом пригревшей меня косы. Что делать дальше? Разжечь костер и обсушиться? Костер в дождь для меня не проблема, но времени уйдет уйма. Раздеваюсь, отжимаюсь, раздетым иду к лодке — вдруг там глубина, вытягиваю ее на берег. Переворачиваю. Все привязанное и весла на месте. За содержимое рюкзака спокоен, все должно быть сухое, но когда взялся за полиэтиленовый мешок — чуть спину не надорвал. Какой-то из сучьев все же проткнул его, оставив огромную дыру, через которую влилось не менее двух ведер воды. Надежда была еще на то, что все мало-мальски ценное я укладывал в небольшие полиэтиленовые пакеты и это спасло кое-что. Самая большая радость, что все спички, разложенные по карманам одежды и рюкзака, а также документы и дневник экспедиции остались сухими. Зато я лишился очков, вымочил ценный и много лет исправно служивший мне фотоаппарат, купленный в Токио, вдобавок промокла вся крупа. Ну ничего, быстрей вариться будет, а при такой температуре не испортится.

Оделся, уложился — и снова в дорогу! Первый опыт пошел на пользу. Теперь на поворотах я подгребал к малой кривизне, а то и выходил на берег, если слышал впереди шум бурлящей реки. Если просматривалась явная опасность, то проводил лодку на поводке вдоль берега или даже по частям переносил все в обход опасного места. И уж ни в коем случае не хватался за ветки и сучья прибрежных деревьев. Непрерывное движение, усиленная гребля, постоянные перетаскивания не просто согрели меня — от меня валил пар, и даже капли редкого нудного дождя, казалось, испарялись, не долетев до тела. Через час я уже нравился самому себе. Чувствовал себя эдаким речным волком. А напрасно!

За очередным и, как казалось, не очень опасным поворотом, перед которым я не стал проводить разведку, над рекой нависло огромное дерево с частоколом обломанных ветвей. Сообразил, что к берегу уже не выгребу, и плюхнулся на дно лодки, надеясь проскочить. Успел еще рассмотреть, что чуть ниже — залом, полностью перекрывший реку. В следующую секунду хлесткий удар по голове, что-то хватает меня за загривок и… я иду, вращаясь волчком, ко дну. Пока соображал, что случилось, меня ударило о бревна залома и плотно прижало к ним. То ли от удара, то ли от недостатка кислорода, но наступила какая-то апатия: «Ну вот, сижу под водой, сейчас кто-нибудь появится, протянет мне руку и поможет выбраться. Вот только глотнуть воздуха немного и можно опять ждать».

В чувство приводит сама река. Она продолжает крутить меня и наконец заталкивает в какую-то щель между бревнами. Да что же я делаю? Кого жду? Ждать-то некого. А впереди столько дел! А семья? Сколько слез! А враги? Во, радости будет! Нет! Нащупываю ногой мощную устойчивую лесину, упираюсь в нее обеими ногами и до звездочек из глаз толкаю плечами и руками бревно, которое удобно расположилось надо мной. Грудь прижата к третьему бревну, но оно осклизлое и не мешает мне выпрямляться. И вот верхний ствол поддался и начал подниматься. Искры в глазах сплошным роем, но чувствую — спасение рядом. С бревном на плечах выпрямляюсь во весь рост и… Голова оказывается над кипящей водой. Судорожно втягиваю несколько раз воздух с водяной пылью и опять опускаюсь, чтобы лучше перехватить тяжесть. Поднимаюсь снова, но теперь бревно-капкан поднимаю руками над собой все выше и выше. И в какое-то мгновение обстановка резко изменилась: ствол попал в мощную струю, которая развернула его и бросила впереди меня в общую кучу. Теперь я могу выбраться через него на надводную часть залома! Нужно только несколько секунд, чтобы перевести дыхание. Осматриваюсь — рядом, к этому же бревну прижата вертикально стоящая лодка, а дальше…

В нескольких метрах от меня стоял двухгодовалый изюбрь. Кожа и кости. Видать, несколько дней назад он переходил с маткой речку, и течение оказалось сильней его. Так и погиб он от голода и холода. Ужасное соседство вытолкнуло меня наверх, где, окончательно отдышавшись, я постепенно, буквально по сантиметру отвоевал лодку и все привязанное к ней. Перенеся имущество на берег, я решил еще раз сдвинуть знакомое бревно, теперь я видел его во всей красе: метров пятнадцать—двадцать в длину и толщиной у комля до полуметра, отполированный водой кругляк спокойно лежал на кромке у надводной части залома. Вода с кипением уходила под него, а местами перекатывалась сверху. Я взялся за обломанную вершину, но как ни пытался приподнять его — ничего не получилось.

Все! Приключений для одного дня многовато. Раскручиваю фляжку с ромом (65 °), из горлышка делаю пару хороших глотков и начинаю готовить костер. Пока огонь под дождем разгорался, мне уже стало тепло от выпитого. Отжал воду, сделал подстилку из ветвей и сучьев, укрылся от дождя полиэтиленовой пленкой и… крепко уснул. На полчаса, пока не прогорел костер. Встал хорошо отдохнувшим. И опять вперед. Появившийся опыт и навыки позволили до конца светового дня пройти речку без приключений. Ночевал на берегу под навесом. Дров плавниковых наготовил много, но горели они плохо, жару от них было мало, да и температура упала. К утру заводи покрылись тонким льдом и все вокруг припорошило снегом.

Второй день сплава не обещал неожиданностей. Уже вроде со всеми пакостями познакомился. Но не тут-то было. Летя по стремнине на прямом участке, издалека заметил топляк. Корень у него, очевидно, был замыт галечником, а ствол наискосок перекрывал реку на две трети. Особой опасности в нем я не увидел, но все же освободил одно весло от уключины и, используя его как шест, оттолкнулся от ствола в момент, когда река бросила лодку на него. Вдруг что-то хрустнуло, лодка вылетела из-под меня, и я опять оказался в воде. Окунулся с головой, крепко держа весло в руках. Выгребая свободной рукой, с усилием пытаюсь удержаться на плаву, но тут почувствовал под ногами дно. И снова все по схеме: отжимание одежды, ревизия оборудования, и — дальше.

Дождь не прекращался, временами превращаясь в снег. Одежда у меня, конечно, не для холодов, лишь активность движения согревает тело. Да, ревизия позволила установить причину аварии: оказывается, сломалась пластмассовая лопасть весла, и оно соскользнуло с бревна, нарушив мое равновесие. Лопасть стала на две трети меньше. Пришлось приспосабливаться — на один гребок целым веслом приходилось делать три-четыре быстрых гребка веслом ущербным. А ведь друзья, обеспокоенные моим экстримом, предупреждали — положи в лодку короткий шест, пригодится. Не послушался. Сейчас поумнел, сам советую новичкам иметь под рукой шест.

Забегая вперед, скажу — это было последнее вынужденное купание в этом походе. Причины простые: во-первых, к теоретическим знаниям добавился собст-венный опыт, а во-вторых — река постоянно принимала притоки в свои воды. При этом Урми становилась все шире, спокойней, полноводней. На четвертый день сплава я уже мог себе позволить по нескольку сот метров спокойно сидеть в лодке, наблюдать за мельканьем берегов и только изредка подгребать веслами, удерживая лодку в основной струе. На пятый день прекратился дождь и стало время от времени показываться солнце.

Шестой и седьмой дни подарили мне ощущение полного комфорта — в сравнении с первыми днями, конечно. Я уже мог любоваться окружающей природой, несколько раз замечал на берегу изюбрей; из каждого примыкающего к реке заливчика, а их становилось все больше, поднимал на крыло перелетных уток. Чувствуя безопасность, утки, как правило, делали круг над лодкой и потом уходили вниз по течению. На высоких берегах виднелись заросли с красными кистями барбариса, но остановить лодку возле этих кустов было невозможно. Зато на стоянках всегда были под рукой лианы лимонника, стволы элеутерококка, молодой кедрач с ароматными витаминными кисточками длинных иголок. Чаи у меня были великолепные и полезные.

На восьмой день далеко впереди показался характерный конус горы Белая. Это символ Догордона, первого населенного пункта на пути с севера. На последнюю ночевку я остановился километрах в десяти от села. Наутро рассчитывал добраться до цивилизации за пару часов, но меня ожидал сюрприз. Река вышла на широкую долину, и сезонный юго-западный ветер, незаметный в верховьях, теперь не просто дул навстречу, а порой даже гнал лодку против слабого течения. Пришлось почти непрерывно грести, и только к вечеру я причалил к тропе, по которой местные жители ходили на рыбалку и обратно. Идти сплавом дальше, как предполагал в начале экспедиции, мне расхотелось. Ничего нового продолжение экспедиции не обещало, а бороться с ветром совсем неинтересно, особенно если у тебя поломано весло.

На селе я был принят как почетный гость. Многие дома гостеприимно открывали передо мной двери, но, сохраняя постоянство, я останавливался все последние годы в одной и той же семье. Трудолюбивые люди с уникальной родословной и без вредных привычек, характерных для многих жителей вымирающих сел, оказывали настолько любезный прием, что я нередко злоупотреблял их добротой: и день, и два я приходил здесь в себя после очередных экстремальных походов. Смесь русской, эвенкийской и… голландской крови проявлялась в трудолюбии, идеальной чистоте в доме и в умении выживать даже в наше трудное время.

…Через пару дней я был уже дома, в Хабаровске, и сразу же сделал дежурную электрокардиограмму. Когда кардиолог взяла в руки свеженькую бумажную ленту, она тут же с негодованием отбросила ее.

— Что за шутки, коллега, зачем вы подсовываете мне чужую ЭКГ?

— То есть?

— Но это же ЭКГ абсолютно здорового человека!