Александр Егоров. Горькая тропа воспоминаний

«...Более полувека я жил мечтой увидеть свою малую родину. И вот поезд Владивосток—Москва мчит меня к заветной цели. В голове тысячи сомнений: найду ли я своих родичей, как сложилась их жизнь, но главная и тайная мечта — узнать судьбу своих пращуров. Правда, моя горемычная мать, ушедшая в лучший из миров совсем молодой, успела кое-что поведать мне, двенадцатилетнему мальцу. Наверное, она хотела рассказать побольше, но слишком измотанным приходил я к вечеру домой. Переболев тяжелой формой малярии, сразу же пошел искать подсобный заработок. Видя мое состояние, она щадила меня. В то лето я, пожалуй, был уже чуть ли ни основным добытчиком пропитания для нашей большой семьи. Отец и две старших сестры работали в колхозе, но денег, как всегда, за свой труд не получали. За работу пастуха коров меня два раза в день кормили (еда всегда одна и та же — пшенная каша с молоком, но без хлеба), а в конце месяца я гордо нес домой пятьсот рублей. Кроме того, заготовка дров на зиму в тот год легла на мои плечи...

Душный август, более чем свободная экипировка пассажиров, приятные лица девушек-проводниц, как выяснилось позже студенток вуза, решивших за каникулы укрепить свои финансовые дела. Кстати, о финансах. Я с 1996 года на пенсии. Шесть лет откладывал на эту поездку, но если бы не добрая душа, протянувшая руку помощи, вряд ли мне хоть когда-нибудь удалось собрать деньги на дорогу. Билеты ежегодно дорожают, и сколько бы мы за них ни платили, а в вагонах все так же пыльно и грязно, темно и душно, постельное белье сырое, рваное и сомнительной свежести...

За окнами мелькают станции и разъезды, реки и речушки, разрушенные станционные строения непонятного предназначения. И... оглушительная пустота благодатной приморской земли. Лесозаводск — место моей службы в Советской армии. Хабаровск — место упокоения в сорок восьмом году моей сестры Любочки, для чего нашей маме пришлось отстать от товарняка и с крохотным бездыханным свертком на руках искать мирской погост. Мирской, а ведь мы из сибирских староверов. Станция Завитая — место рождения моей жены Гали, город Свободный — столица несвободы, откуда в тридцатые годы координировалось строительство БАМЛАГа, усердно воспеваемое подневольными поэтами-путеармейцами, в числе которых были Сергей Воронин, Павел Флоренский, Виктор Кин, Анастасия Цветаева, и «баснописец» Василий Ажаев. А в местах иных созидали вавилонскую башню социализма Виктор Боков, Ярослав Смеляков, Варлам Шаламов, Владимир Нарбут, Лев Разгон и надежда русской поэзии (определение Анатолия Луначарского) Анна Баркова. В разные годы строителей светлого будущего в этих местах бывало до четверти миллиона. Пик строительства пришелся на знаменитые 1937-1938 годы. А идеологом и трубадуром воспитания нарами вызвался быть сам Алексей Максимович Пешков, заявивший об этом на страницах газеты «Известия» в своей статье «О воспитании правдой» еще 5 августа 1932 года. Года тотального голода в Поволжье, в Сибири, на Северном Кавказе и Украине. Власти отбирали хлеб (значит — жизнь!), а взамен давали — «Правду».

Вот причудливо прильнувшая к сопкам станция Облучье. Высоко в небе ослепительно сверкает известковой побелкой каменное славословие «Слава Ленину-Сталину». А много ниже, противостоя вечному лозунгу, сиротливо маячит неказистая часовенка, тонкий и хрупкий крест которой о чем-то молчаливо вопрошает небеса...

За окнами вагона один и тот же разрушительный пейзаж: бездымные трубы фабрик и заводов, выбитые окна и двери цехов, лежащие на земле подъемные краны, остатки технологического оборудования, снятые рельсы и шпалы, поверженные наземь шлагбаумы. Потрясающе унылый пейзаж разряжается светлыми березовыми колками, смехом детей, возвращающихся в Екатеринбург из пионерского лагеря «Океан». По коридору снуют лоточники. Товар у них исключительной окраски — желтой: «Спид-инфо», «Сканворды», другая убойная литература... Грохочут колесные пары состава, мелькают карликовые огородики с картошкой и капустой, грядка-другая огурцов, помидоров, лука да редкие лучики радующихся солнцу подсолнухов. Возле низких и темноватых, землистого цвета домишек хилые копешки прошлогоднего сена, но живности нигде не видно. Поражает почти полное отсутствие вспомогательных построек: бань, дровяных сараев, погребов, стаек для скотины. Но повсюду признаки неведомого катаклизма: бетонные плиты, кучи застывшего асфальта, битого стекла, рваного железа. Исковерканное, поверженное, вывезенное с глаз долой, ржавое и не зарытое, а потому и вопиющее к сердцам неравнодушным...

Изнурительная духота. Изредка выходят из вагонов иностранные туристы и снимают на камеру продавцов нашего изобилия, а это вареная картошка, соленые огурцы, копченая рыбешка (до знаменитого байкальского омуля еще далеко), но в основном, по-видимому, снимают наших несчастных детей, вот, наконец, и Петровский Завод с портретным ансамблем ссыльных декабристов, вряд ли ведавших, что там было написано в первом катехизисе русских революционеров — «Русской правде» Павла Пестеля. Сколько на сорокамиллионную Россию планировалось чинов тайной полиции (до ста тысяч!) и насколько их оклады должны были превышать оклады всех прочих госчиновников? Ответим — в пять раз! И это в свободной России?! Уверен, не знали эти чистые души, что уготовано вождями российскому хлеборобу. А если бы знали, вряд ли бы пошли за этими слепыми поводырями.

Августовское солнце нещадно бьет в левую скулу состава. Ощущается близкое дыхание монгольских степей — прародины великих чингизидов, их всесокрушающей конницы, пассионарные волны которой доступным языком объяснил Лев Гумилев. Гунны... монголы... и вот очередное приближение к пику синусоидальной кривой — Китаю XXI века...

Улан-Удэ, Байкальск, Слюдянка — омуль, омуль, омуль… Байкал. Помню его холодную воду июня 1957 года и мая 1970-го. Вскоре за Иркутском — трагически знакомое Усолье-Сибирское, станция Мальта, на которой в канун пятидесятилетия советской власти в «столыпинском» вагоне заживо сгорело двадцать девять человек. (Смотрите журнал «Юность» № 4 за 1990 год, «Читая «Архипелаг ГУЛАГ».) Нижнеудинск — место рождения брата Вити, для чего нашей маме пришлось сойти с поезда, а мы, как цыгане, поехали дальше. А вот и Тайшет, где в голодном 1947 году родилась Любочка, которую через год, по дороге на Сахалин, похоронили в Хабаровске.

В те годы в поисках лучшей жизни четверть населения страны проживала в поездах и на станциях. Продав корову, которую трудно было содержать в центре города Тайшета, поехали и мы. Семья же наша в том году состояла из восьми человек, а зарплата отца равнялась тремстам рублям в месяц. Булка хлеба на рынке стоила сто рублей; чтобы прокормиться, работали на износ.

Память, как челнок, возвращает меня то в далекий сорок восьмой год, то в нищий и голодный сорок червертый, когда я, восьмилетний оголец, играя в казаков-разбойников, забежал в только что построенный концентрационный лагерь. Красная армия возвращала оккупированные области, и местные власти, по указке верхов, загодя строили «зверинцы». Столько километров колючей проволоки я увижу лишь в пятьдесят первом году во время производственной практики на Сахалине. Там на строительстве тоннеля под Татарским проливом и обустройстве железнодорожной инфраструктуры было занято двести тысяч «путеармейцев»...

Поезд в Тайшете стоит всего две минуты. Для узловой станции маловато, по-видимому, дела на БАМе идут из рук вон плохо, возить нечего и некого. Однако здание вокзала новое. Дальше видна полуразрушенная церковь. На стене одного из пристанционных цехов висит панно, изображающее «святую» троицу: Маркса-Энгельса-Ленина, но почему-то забыли намалевать самого страшного зверя. В этих местах в пятидесятые годы проходил воспитание «правдой» замечательный русский поэт Анатолий Жигулин, оставивший нам строки: «Мы были выше и упрямей своей трагической судьбы...» Мир праху его.

Станция Чаны — цель моего путешествия. Поезд опоздал ровно на шесть часов. Ночью прошел дождь, на земле лужи, и... загадочное предощущение родины, которая мне совершенно не ведома. В лютые морозы всего семимесячным младенцем вывезли меня из родных мест, да так с тех пор ни разу и не довелось повидать своей отчины.

Автобуса нет. Расписания автобусов на стене нет. Кассир — загадочный сфинкс, только еще более загадочный — молчит. Таксист заламывает неподъемную для меня цену. Снующие цыгане и мрачное помещение автовокзала действуют угнетающе, но все-таки принимаю решение ждать рейсовый автобус. Мне повезло: пришел автобус, и всего за тридцать рублей, два часа по сносной дороге, я добрался до районного села Венгерово. Моя попытка в тот же день уехать в Шипицино — не увенчалась успехом. Местные таксисты запросили пятьсот рублей, что мне было не по карману.

Пришлось за сто пятьдесят рублей заночевать в местном отеле, благо двенадцатиместный люкс оказался совершенно пустым, а я — единственным обитателем мрачного заведения. Расплатившись за сутки и слегка освежившись, отправляюсь знакомиться с райцентром. Вскоре нахожу своего однофамильца, но и только. И хотя он из репрессированных (побывал вместе с семьей в ссылке) и даже, как и мой дедушка, Дмитриевич, но не мой дядя.

Вечер сухой и теплый, возвращаюсь в гостиницу, во все глаза всматриваюсь в жизнь большого села (до революции — Спасское, переименованное в честь местного революционера) со всей его живностью: коровами, козами, свиньями, гусями, утками, курами… В 1911 году в селе насчитывалось 270 дворов и 2178 душ населения, следовательно, по восемь человек в каждом дворе. Сейчас здесь проживает семь с половиной тысяч, а семья, как правило, состоит из трех человек. В среднем на один квадратный километр в районе приходится по 3,9 насельника. Это все из справочника. Пока я предавался размышлениям, наступила ночь, тяжкий отдых, а утром внезапное озарение...

В половине восьмого утра я уже был в здании администрации района. Оказалось, что глава района уехал по делам в Новосибирск. От нечего делать читаю наглядную агитацию времен развитого социализма. Стенд животноводства. Графы надоя молока — прочерки. Заготовки грубых и сочных кормов — прочерки и прочерки. С интересом читаю названия хозяйств: «Имени Кирова», «Россия», «Заря коммунизма», «Имени Куйбышева», «Заветы Ильича», «Страна Советов», «Путь к коммунизму». Экзотические названия. Непонятно, почему не пошли до победного конца по этому пути? Ответа нет. Рядом с этим занимательным стендом — недельной давности газеты «Советская Россия» и «Правда».

И вдруг по всем коридорам какое-то оживление — оказывается, пришел «Сам». К его чести — принял без проволочек. Знакомимся. Юрий Павлович Величко оказался приличным человеком. После рассказа о цели приезда твердо пообещал подбросить меня до места. Но только не сегодня, а завтра. На том и договорились. Это было самым оптимальным решением дела.»