РОССИТА

Когда меня привели в больничную палату, в которой предстояло провести не менее месяца, она уже была там. Мне сказали, что я буду жить с испанкой, но если бы и не сказали, то все равно что-нибудь такое я заподозрила бы. В моем представлении только такими и должны быть настоящие испанки: иссиня-черные волосы, ниспадающие густой волной до плеч, черные блестящие глаза и фарфорово-белая кожа. Очень прямая спина, сбитое, крепкое тело без единой жиринки, сильные руки и большие, широкие ладони.

Все первое утро она внимательно смотрела на меня, но так и не проронила ни слова. Мне было немного не по себе: как же мне с ней общаться? Я и по-французски-то только начала говорить, а уж испанский… Мне тогда в моем положении для полного счастья только испанского и не хватало! Но беспокоилась я совсем недолго, несколько часов, как раз до обеда и хватило.
Как тот слон в посудной лавке, на цыпочках подползала я к своей кровати, чтобы не потревожить послеобеденный сон своей соседки, и, как всегда в таких случаях, задела кресло, которое тут же со страшным скрипом куда-то поползло. А с него с грохотом стали валиться какие-то банки, коробки, сверточки. Я чуть не умерла от страха, а женщина приподняла голову от подушки, рассмеялась и протянула мне руку: «Россита».

Ох и хохотали мы, когда стукнулись лбами у этого злосчастного кресла, собирая то, что успело вывалиться. А через какое-то время я уже таяла от ее улыбки, настолько красиво она улыбалась. А каким же потрясающим человеком она оказалась: в чем-то актриса и великолепный рассказчик. Сама не знаю, как получилось, но я понимала почти все, что говорила она на какой-то смеси славянской тарабарщины. Может, несколько иначе, но понимала всегда. А как она умела поднять настроение! Только улыбка, только жест, только грубое испанское слово, если она сердилась, — и я уже хохотала.

Болели мы обе очень тяжело, но о болезнях не говорили. Знаете, как в больницах бывает: только и разговору, что о болезнях и всяких методах лечения, о медицинских светилах и о чудесах, которые те проделывают с безнадежными больными. А мы с Росситой всегда обходили эту тему стороной.

Однажды, проснувшись рано утром, я увидела соседнюю кровать пустой. Странно, обычно Россита вставала намного позже меня и еле-еле успевала к завтраку. Я вышла в коридор. Навстречу мне попалась медсестра и в ответ на мой вопрос сообщила, что под утро мою подругу увезли в реанимацию. Ноги почему-то сделались ватными. Еле-еле доковыляла я до закрытой двери и в нерешительности остановилась. Все-таки — реанимация. Чуть-чуть открыла дверь и осторожно заглянула внутрь. Странно, но там никого не было.

Ни одного человека, кроме моей Росситы, казавшейся совсем маленькой, еле различимой на огромной кровати среди трубок и приборов, которые точно фиксировали любое изменение ее дыхания.

Я подошла поближе и, вглядываясь в ее лицо, ощутила, как цепенею от холода. Цвет лица у нее был беловато-серый, и она казалась мне совсем незнакомой. Долго смотрела я на нее, лежащую с закрытыми глазами, а потом подошла поближе и осторожно дотронулась до ее руки. Россита чуть-чуть встрепенулась. Она открыла глаза. В них не было обычного сияния и даже подобия улыбки. Только проблеск того, что она узнала меня.

— Россита, моя дорогая, это я, Надин.

С трудом сдерживала я слезы, не спуская с нее глаз, дер-жала за руку и внимательно разглядывала дорогое лицо, пока Россита снова не закрыла свои черные, на этот раз безжизненные глаза. Мне казалось, что из комнаты выкачали весь воздух. Было чрезвычайно трудно думать, смотреть и дышать. Первый раз в жизни я так близко соприкоснулась со смертью, но хотела оттащить ее, не дать войти в измученное болезнью тело моей подруги.

Я выскочила в коридор и бросилась искать хоть кого-нибудь, кто мог бы помочь, потому что не могла больше смотреть на ее ногти, на глазах меняющие свой цвет…

Вскоре в реанимацию набилось много белых халатов, а я поплелась к себе. Весь день я пролежала в постели, только пару раз переговорив со своим доктором и сходив на процедуры. Россита оставалась в том же состоянии.

— Пресвятая Дева Мария, Матерь Богородица, смилуйся над Росситой, спаси, сохрани и помилуй ее, — шептала я как заведенная, хотя никаких молитв до сего дня не знала.

Может, моя молитва и помогла на этот раз, — не знаю. Но поздно вечером за мной пришел врач и отвел в реанимацию. Об этом попросила Россита, и ей не смогли отказать. Войдя в палату, я подметила изменение в подруге, прежде всего — в ее глазах: они сделались более живыми. Ее взгляд, казалось, блуждал по пространству, а встретившись с моими глазами, застывал, словно изучал меня. Мне разрешили сесть рядом.

— Са ва? — спросила я по-французски.

Она утвердительно кивнула:

— Са ва бьен.

Нормально, одним словом. Но как может быть все нормально, учитывая то состояние, в котором она находилась? Россита взглянула прямо на меня и с трудом выговорила: «Останься со мной».

Я провела рядом с ней эту ночь и две последующие тоже. К удивлению врачей Россита как-то быстро пошла на поправку. По ночам я держала ее за руку, она дремала, время от времени поднимая свои огромные глазищи, и чуть заметно улыбалась мне. Мы ни о чем не говорили, просто молчали вдвоем. И я, как могла, — взглядом, улыбкой, жестами и прикосновением — вселяла в нее желание жить. И еще я ждала. Ждала с надеждой. Через несколько дней мы вновь спали в своей палате, уставшие от непосильной нагрузки, потрясения и болей.

Россита очень много рассказывала о себе, словно хотела выговориться. Обходились мы тремя словарями: испанско-французским, французско-русским и русско-французским. Обо всем на свете переговорили. Смеялись, шутками перебрасывались на трех языках. Даже анекдоты умудрялись рассказывать. И про любовь тоже говорили.

— Оказывается, любовь — это так просто, — как-то вздохнула она и продолжила: — Совсем просто. Гораздо проще, чем в умных книжках. Зачем вокруг нее столько насочиняли, наворотили столько сложностей, напридумывали столько проблем? — Она вопросительно посмотрела на меня, а я только плечами пожала.

Заметив, что я не хочу поддерживать этот разговор, Россита встала, походила по комнате, потом присела ко мне на кровать и снова заговорила, но теперь уже больше для себя, чем для меня.

— А с самой любовью и нет никаких проблем. Просто приходит время, и ты встречаешь человека, который Всевышним был только тебе предназначен. Ты про него еще не знаешь, про этого человека, но совершенно точно уверена, что никакое знание ничего и никогда не изменит. Только рядом с ним тебе будет надежно и не страшно. И все остальное не имеет значения.
Примерно в таких выражениях говорила она о любви. И про Педро своего. Много чего она про него рассказывала. Почти каждый день про него вспоминала. А начала с того, как он к ней поваром на работу пришел наниматься, а она в это время хозяйкой уже пяти ресторанов была. Каким она увидела его в первый раз, тоже рассказывала. Не знаю, смогу ли я точно передать ее слова, но я постараюсь.

Высокий, ладный, привлекательный, добродушный, негромкий, а в глазах непременно искрятся смешинки. Проглядывала в них и хитринка. Со временем Россите открылось, до чего же он любит дразнить и разыгрывать. В нем было все, что нужно молодой хозяйке, уставшей от постоянного надзора внушительной армии опекунов, которые достались вместе с наследством после смерти родителей. Ей нужен был только он, и она почувствовала это с первого взгляда, вернее — обмена взглядами.

Конечно, она взяла его на работу, а он оказался не просто поваром, а настоящим кудесником. Блюда, над которыми он колдовал, поистине были достойны королевского стола. Народ к ним валом повалил.

Россита смеялась, когда говорила, что еще большим кудесником он в другом деле оказался. Не на кухне. Однажды их застал брат, что тут началось! Ее семья — сестры, братья, кузены, кузины, дяди, тети — все словно обезумели. Они изводили Росситу, мол, он не ровня тебе. Ты из аристократической семьи, а он неотесанный деревенщина! Потом и вовсе упрятали ее в свое фамильное имение, объявив чуть ли не сумасшедшей. Это Россита-то сумасшедшая? Гордая, вольная, всегда оживленная, смеющаяся, независимая...

Педро выкрал ее из имения, несмотря на многочисленных дуэний и родственников. Они убежали в Мадрид и поженились. Начали все с нуля, устроившись в маленьком ресторанчике под вымышленными именами. Боялись, что их найдут. А их и вправду нашли. Но было уже поздно — к этому времени у них уже Хосе, сыночек, ползал. Смириться с этим ее семейный клан так и не смог, но «военные» действия прекратились. Через трибунал вернули им с Педро рестораны, хозяйкой которых она была. К тому времени, когда Россита обнаружила, что тяжело больна, она была владелицей уже девяти ресторанчиков, три из которых находились в самом центре Барселоны.

А два года назад в драке убили Педро. Мощным ударом прямо в висок. Он за женщину заступился. На этом жизнь Росситы закончилась. Только рестораны, имение и вечная толпа сестер и кузин, братьев и кузенов, которые обеспечивали ей защиту, безопасность, постоянное сопровождение. Защиту — но от кого? На этот вопрос Россита неизменно отвечала, что от нее самой. Просто удивительно, как ее еще одну во Франции оставили?

После рассказов о своих родственниках Россита надолго замолкала,  уходила в себя, а потом переходила на испанский и что-то ласково шептала. Возможно, разговаривала со своим Педро, новостями делилась да жаловалась, как сильно тоскует по нему. Сына своего, Хосе, она в Америку учиться отправила. А вместе с ним и двух племянников. Естественно, за свой счет. В Испании очень сильны семейные кланы, а дух семьи чувствуется во всем.

Видела я не раз и ее родственников. Приезжали они обычно в сопровождении целого кортежа, на четырех и даже на шести автомобилях. Красивые, рослые, крепкие — ничего не скажешь. Только вот глаза мне их не нравились и то, как они с Росситой разговаривали. Конечно, во время их визитов я старалась уходить из палаты, но Россита находила меня и заставляла вернуться. А с какой гордостью она меня им представляла!
Иначе как «русская принцесса» она меня и не называла. А на мой вопрос, почему не королева, со смехом отвечала, что у меня еще все впереди. За месяц, что мы провели вместе, я получила от нее столько тепла, любви и заботы, сколько не получала, кажется, с детства.

Никогда не забуду, как Россита отправилась на поиски кошки, чтобы накормить ее рыбой, которой нас завалили испанские родственники. Что-то долго ее не было. Я не вытерпела, вышла в коридор, и взору моему предстала уморительная картина. В углу под раскидистой пальмой в кадке сидел толстущий кот, пушистый и полосатый, а к нему по ковру на четвереньках подползала моя подруга с куском рыбы в руке.

— Котик, миленький, хороший, поешь, ну пожалуйста.
Наверняка ей было не очень удобно ползти. Я скорчилась от беззвучного смеха. Россита не замечала меня, она была слишком занята. Но этот французский котяра взирал на нее так надменно-снисходительно!

— Котик, поешь, я тебя умоляю!

Тут уж я не выдержала:

— Да не понимает он твоего испанского и вообще не больно-то он на голодающего похож.

Вот тогда она разозлилась, вскочила и закричала на всю больницу что-то похожее на ругательство. Это было так смешно, и на меня напал такой смех, что я с трудом держалась на ногах. Россита сначала с недоумением на меня поглядывала, а потом тоже расхохоталась. Кот, не спеша, вальяжно прошествовал мимо нас по коридору, а на наш хохот прибежали две медсестры, а за ними дежурный врач. Но не поняли они, чего это две ненормальные иностранки ржут, вроде и причины на то нет никакой. На всякий случай вечером нам принесли успокоительные таблетки.

Но пришло время прощаться. Россита уезжала первая, а я задерживалась еще на неделю. Мне очень тяжело писать о нашем последнем разговоре. В шикарной палате с огромным букетом каких-то тропических цветов и неподъемной корзиной
фруктов, которые привезла для меня ее свита, я осталась одна, совсем одна. Слезы то и дело застилали мои глаза, и я с болью смотрела на пустую кровать по соседству.

Потом были ее рисунки, на которых я почему-то всегда была изображена смеющейся и с короной на голове. Были письма, написанные по-испански. А к ним обязательно прилагался перевод на английском, сделанный ее младшим братом. Я отвечала тоже на английском. Не реже одного раза в неделю она звонила мне, и мы орали в телефонные трубки непонятно что, только чтобы просто услышать друг друга. Я все испанские словечки, которые выучила, на листочек выписала и под телефон положила, чтобы пользоваться. Но всегда про этот листочек забывала. Правда, слова приветствия по-испански произносила. Еще вопросы о здоровье и погоде задавала, а потом уже кричала «те керо мучо». Свое самое любимое испанское выражение! На что Россита в ответ неизменно отвечала уже по-русски: «И я тебя люблю».

О, как мы с ней разговаривали! Кто бы услышал, за сумасшедших принял. Но плевали мы с ней на всех с гигантской секвойи, самого высокого дерева на земле, если не ошибаюсь. Главное, что мы с ней слышали и понимали друг друга. Несколько раз мне привозили фрукты из Испании и сувениры в красивых нарядных упаковках. А я передавала свои немудреные подарки и туалетную французскую воду, до которой Россита была страшная охотница. Потом ее увезли в Америку. Но с раком справиться и там не смогли. А то, что у нее рак, я узнала еще в больнице от своего доктора. По-моему, она знала об этом тоже, только не говорила. Никогда не говорила.

Я должна была приехать в Испанию сразу же после окончания курса лечения. Но мои дела были не очень хороши. Я с трудом ходила, и мы отложили свидание до лета. Мы с Росситой мечтали провести его на Майорке. Острове, который она безумно любила.
Как же я не заметила, что именно летом и начались странности с нашей перепиской? В самом начале июля. Я уже было собралась к ней, а мне пришло письмо, написанное ее братом, в котором он просил задержаться, потому что у моей подруги начались сильные болевые приступы. Я позвонила, чтобы прояснить ситуацию, мне объяснили, что Россите колят наркотики, но, как только ей станет легче, за мной пришлют машину.

Машина пришла за мной в середине августа. Молодая испанская пара приехала к вечеру, и мы сразу же выехали. Они не говорили по-французски, но передали мне записку, в которой сообщалось, что меня доставят работники транспортного агентства к месту назначения и чтобы я ни о чем не беспокоилась. Но беспокоилась я все равно, да еще со страшной силой. Добирались мы почему-то долго. Сначала Альпы, потом Юг Франции, с целой чередой прибрежных городов Средиземноморья. Нет, не Ницца и не Канны, а другие совсем маленькие городишки, но какие очаровательные! Потом началась Испания. Ехали ночью и днем.

В Барселоне меня подвезли к шикарному зданию и безо всяких объяснений провели в офис на третьем этаже, который оказался обыкновенной адвокатской конторой. Для того чтобы прочесть все эти надписи, большого ума не надо и особых знаний языков тоже.

Я сразу все поняла и без сил опустилась на первый попавшийся мне стул. Из-за стола поднялся немолодой мужчина, больше похожий на шефа рейхсканцелярии, чем на адвоката. Мне он почему-то сразу не понравился. На очень хорошем и правильном французском он представился мне кузеном моей подруги, а потом заявил о том, что уполномочен сделать заявление, поскольку много лет является личным поверенным своей двоюродной сестры.

На меня надвинулась темнота, и, как обычно бывает в таких случаях со мной, я перестала слышать и воспринимать окружающее. Нет, я не упала в обморок, я просто «отключилась».

Россита умерла 25 июля. Перед смертью она оставила для меня письмо на шести листах. Было оно написано какими-то корявыми, большими буквами, набегающими друг на друга. Но это был ее почерк и ее манера составлять фразы. Сомнений быть не могло. К письму прилагался и перевод, сделанный для меня на французском, и адрес туристического агентства, которое обслуживает французских туристов. Это личное письмо, и я не собираюсь его кому-либо показывать. Только суть изложу.
Россита знала о том, что ее часы сочтены, и очень сожалела, что в этом мире нам с ней не суждено больше свидеться. Но она очень хочет, чтобы я посмотрела ее Испанию, вот почему она оставляет для меня немного денег. Она писала, что не делает большего, потому что знает, что я очень щепетильна в денежных вопросах. Но от того немногого, что она оставила мне, я ни в коем случае не должна отказываться. Чтобы не обидеть ее, мою дорогую подругу. Это ее последняя просьба ко мне, и я должна ее выполнить.

Перед глазами плыли круги, в воспаленной голове вертелась только одна мысль: «Моей Росситы больше нет». Я не помню, как простился со мной кузен Росситы, он же ее поверенный, как на прощание вручил мне конверт, в котором были деньги. Я также не помню, как очутилась на улице. Мне было все равно. Я зашла в маленькую очаровательную церковь в то время, когда там шло отпевание испанского малыша, попавшего под машину. Хор смуглых девочек в беленьких платьицах исполнял «Аве Марию». Сердце разрывалось на части, когда звук детских голосов воспарял над написанными на бумаге нотами, и я отчаянно пыталась не вслушиваться в мелодию. Я прощалась со своей подругой и обещала ей, что никуда не уеду, пока не увижу частичку ее страны. Сколько смогу, конечно, но обязательно — город ее детства и остров Майорка, на котором мы вдвоем мечтали провести это лето.

Я вышла на бульвар. Достала конверт с адресом, остановила такси, показала листок шоферу, и он доставил меня к турагентству, обслуживающему французских туристов. Я попросила менеджера проводить меня к директору. Красивая, стильно одетая женщина примерно моего возраста поняла меня сразу. Я объяснила ей суть проблемы, и мы составили индивидуальный план моего десятидневного пребывания в Испании. В моем распоряжении будет автомобиль с шофером, он же гид со знанием французского языка.

Никогда не забыть мне дней, проведенных в Испании, а особенно последнего утра в городе детства моей подруги Тарагонне. Хорошо помню, как проснулась я в час гаснущих звезд и решила в последний раз сходить на набережную. Присела на влажную дощатую скамеечку прямо у кромки волны. Солнышко только что проснулось, подарив еще безмятежно спящему морю свою первую лучезарную улыбку. Но уже вовсю кричали чайки, выискивая в волнах рыбу, а веселый ветерок тут же принялся играть с моими волосами. Озаренное море мерно набегало на деревянную пристань и во сне старалось ласково дотянуться до моих ног. И вздымающиеся гребни волн, и чайки, покачивающиеся на них, и морской ветерок — все они что-то рассказывали, словно пытались меня успокоить и уговорить не печалиться.

У меня не было слез. Молча прощалась я со своей подругой и думала о том, что все-таки Бог есть, если есть на земле такая Красота! И если рождаются такие люди, как моя Россита!

Надежда МЕРКУШЕВА

(№ 3, 4, 2006 г.)