Амурский ихтиозавр

...Двенадцатилетним пацаном – как давно это было! – я плыл на легкой оморочке по широким разливам июньского половодья реки моего детства Тунгуски, что впадает в Амур в нескольких километрах ниже Хабаровска. Было тихо и жарко, с полуденного неба неистово шпарило
солнце. Иногда его прикрывали облака, и тогда становилось удивительно приятно: жара сменялась заметной прохладой – и оттого, что солнце скрывалось, и потому, что тут же начинал тянуть легкими порывами ветерок. Воду рябило, нежно-зеленые верхушки торчащих из воды трав покачивало, а листья тальников показывали свои серебряные изнанки и начинали о чем-то шептаться, тоже радуясь живительным дуновениям.

В оморочке серебрилось около двух десятков карасей, желтела дюжина косаток, была добыча и покрупнее – пара сомов и щука. Когда я выплыл с речного разлива на темное глубоководье, в дно вдруг что-то глухо и сильно ударило. Оморочка подпрыгнула, по обеим ее сторонам поднялись огромные сверкающие пласты воды, а я растопырил руки и ноги в «свободном полете» за борт. Сначала я не испугался, а скорее удивился: что это? И не зажмуривал глаза при падении в воду, чтобы все увидеть.

Оморочка неожиданно наехала на гревшуюся под солнцем или просто зачем-то всплывшую со дна громадную рыбину. Это была калуга. Я и сейчас вижу мощную лопасть загребающего воду растопыренного хвоста, а рядом с собой – большущую острорылую рыбью голову.

С калугами я к тому времени уже встречался: неоднократно разглядывал их на тонях рыбозавода и видел таких, что величиною с большое бревно. Примостишься на спину – и словно верхом на коне. При мне как-то из калужьего желудка выпотрошили с полмешка рыбы, среди которой были крупные сазаны, сомы, щуки и даже колючие косатки. А однажды рыбаки расправили и вытянули в трубу, напоминающую своеобразные мехи, рот лежащей на боку калуги и предложили: «А ну-ка, Серега, попробуй, – влезешь?» Голову и плечи я просунул в беззубую страшную пасть свободно...

Все это в те секунды, когда я вылетел из оморочки, завспыхивало светлячковыми мгновениями памяти, и, окунувшись с головой в воду, я захлебнулся запоздалым страхом. Ухватился за опрокинутую кверху дном оморочку, ногами сучу, и кажется мне, что вот-вот утянет меня этот водяной в свое царство, и проглотит...

***

Была у меня книга Л. П. Сабанеева о рыбах, но не было в той книге о калуге ни слова. Определенный интерес представляло описание ее очень близкой родственницы белуги – царицы бассейна Понто-Каспия, но и той было отпущено страниц гораздо меньше, чем какой-то плотве или голавлю. Правда, Сабанеев написал книгу о речных и озерных рыбах, а белуга живет в основном в море, в реки же заходит нереститься. Однако в них она пребывает подолгу, потому что неспешно путешествует по пресноводью на многие тысячи километров туда и обратно, да еще и зимует в глубоких речных ямах. Но ведь и лосось-семга «разрывается» между морем и речкой, а как внимательно эта рыба обрисована в книге.

Нет, не удовлетворил уважаемый Леонид Павлович Сабанеев мой интерес к царице-рыбе. Но уже хорошо и то, что узнал я из тех страниц о белуге, что она «достигает длины нескольких сажен и веса до 70, даже 80, а в прежние времена и 100 пудов».

У нашего школьного врача Осипа Спиридоновича Парыгина была оригинальная библиотека, почти целиком состоящая из толстых старинных книг в прочных темных, тисненных по коже золотом переплетах, и был среди них трехтомник знаменитой «Жизни животных» Брема. О калуге в ней тоже не оказалось ни слова, а о белуге – несколько строчек. Заинтересовавшись моими поисками, добрый доктор принес из поселковой библиотеки новехонький полупудовый том «Жизни животных по Брему». Амурской царицы и в нем не оказалось, а белуга «прописалась» на полутора страничках с картинкой. «Образ жизни этой рыбы почти неизвестен». И еще запомнилось: какой-то путешественник (называлась фамилия) в 1730 году видел-де белугу длиной в восемнадцать с половиной метров, а близ Астрахани в 1922 году выловили великаншу весом в тысячу двести тридцать килограммов.

И лишь много лет спустя посчастливилось мне познакомиться с мудрым и многоопытным амурским ихтиологом Михаилом Лукичом Крыхтиным. Дал он мне толстый старинный фолиант и сказал: «Солдатов о калуге и осетре эту книгу написал еще в 1915 году». Открыл я титульный лист и прочел: «В. К. Солдатов. Материалы к познанию русского рыболовства. Исследования осетровых Амура. Санкт-Петербург». Быстро пролистал: великолепная плотная бумага, прекрасно отпечатанные фотографии, масса содержательных таблиц. Конечно же, я эту книгу «проглотил» в три дня и много узнал о калуге и осетре. Но еще больше об этих рыбах потом рассказывал мне Михаил Лукич.

Меня еще тогда немного смутило почти единодушное утверждение ихтиологов о том, что, в отличие от белуги, калуга строго речной вид, живущий только в бассейне Амура и за пределы его лимана да близлежащих опресненных вод Татарского пролива в море не выходящий.

***

Судьба царицы амурских рыб печальна, а все потому, что она велика, мясо ее изумительных пищевых достоинств, не говоря уже о всесветно известной икре, которой в иной самке бывает до десяти–пятнадцати пудов. Отец рассказывал, что на его глазах из пятиметровой калуги вынули двадцать ведер икры. За икряную калугу в сорок пудов весом в дореволюционное время платили как за пару хороших коров. Неудивительно, что алчные промышленники, в том числе и иностранные, так жадно навалились на калугу, что год от года ее становилось меньше. В конце XIX века в Амуре ловили до двенадцати тысяч центнеров осетровых, из них примерно половину составляла калуга. В газетах то и дело писали: «На базаре появилась калуга колоссальных размеров. На прошлой неделе была доставлена с Амура икряная калуга в полсотни пудов весом и продана за 170 рублей. На днях же калуга в 42 пуда продана за 125 рублей...» Старики и теперь хорошо помнят речных цариц, которые едва умещались на двух состыкованных санях. Рядовой рыбак из казаков или крестьян небольшой примитивно-самодельной крючковой снастью за осень ловил до ста семидесяти калуг и осетров, за одну проверку снимая с крючков по шесть-восемь штук. А таких снастей в Амур опускалось много тысяч...

В первые годы XX века уловы осетровых в Амуре, в том числе и калуги, упали в два раза и продолжали снижаться. Перед Первой мировой войной добывалось уже не более полутора тысяч центнеров калуги и столько же осетра. В 1915 году указом приамурского генерал-губернатора Гондатти был запрещен на два года лов осетровых в период от весеннего ледохода до 15 июля и введена минимальная промысловая мера: на калугу – сто шестьдесят восемь сантиметров, осетра – семьдесят. Но как мог повлиять кратковременный запрет на восстановление популяции медленно размножающихся и поздно созревающих рыб?

В Гражданскую войну лов калуги велся совершенно бесконтрольно. И не скоро удалось упорядочить рыбные промыслы, обуздать рыбацкую вольницу и браконьерство.

В газете «Утро», издававшейся во Владивостоке в начале двадцатых годов, в номере от 3 декабря 1922 года напечатано письмо одного из жителей села Верхнетамбовского, что в низовьях Амура, под заголовком «Хищничество». Вот оно:
«Ежегодно, начиная с ледохода, все дно Амура усеивается крючковой снастью, которой ловятся калуги и осетры.
Этот способ лова использует главным образом русское население. Инородцы им мало занимаются, так как не имеют дорогостоящих крючков и других материалов.
В течение прошлогодней зимы крестьянами нашей Тамбовской волости было поймано до 10 тысяч пудов осетровых пород. Среди пойманной рыбы было много маломерных, то есть таких, которые запрещены к лову. Кроме того, рыба ловилась на запрещенные размеры крючков, и вообще улов производился без соблюдения установленных правил.
Хищническому истреблению осетровых способствовало также и небывалое мелководье. Этим объясняется сильное поредение рыбы в этом году. Количество уловов на семью приходилось при наличии 80 снастей –
400 пудов. Исходя из среднерыночной цены 4 рубля золотом за пуд, доходность семьи определяется приблизительно в 2 000 руб. в год.
В течение лета рыба эта ловится сплавными сетями-двухстенками и снастями. Местный улов идет преимущественно для собственного употребления. Количество улова достигало двух и более тысяч пудов в лето.
Рыбнадзор только нынче начал проявлять активность, но в очень слабой форме. Дело в том, что представители рыбнадзора, не получая вовремя жалованья, очень часто в материальном отношении зависят от населения и поэтому делают ряд поблажек. Если же эти поблажки не делать, то крестьяне всячески стараются изжить стражу из деревни измором. И в результате страдают интересы государства».

В 1923 году ловить калуг и осетров запретили, но просуществовал этот запрет лишь семь лет и местными рыбаками нарушался сплошь и рядом. А потом на рыб, составляющих гордость и славу Амура, дружно навалились многочисленные бригады гослова и колхозов. Почти до конца Отечественной войны официально добывали по 1400–1700 центнеров калуги, причем наибольшие уловы приходились на район «трубы» – от устья Горина до Сухановки, где река стискивается горами. И ловилась там, как правило, калужья молодь, которая должна бы обеспечивать будущее калужьих племен. Промышляли и далеко от лимана, в частности под Хабаровском. А потом уловы резко пошли на спад. В пятидесятых годах, благодаря оснащению рыбаков уловистыми капроновыми сетями специально для добычи калуги – аханами, ее заготовки несколько лет возрастали, достигнув к 1956 году двух тысяч двухсот тридцати восьми центнеров. Это был явный перепромысел, и через пару лет последовал новый запрет на лов осетровых.

***

Сильно запоздал он, но все же... Благодаря ему через восемнадцать лет только в лимане Амура численность калуги, по расчетам М. Л. Крыхтина, возросла до пятидесяти тысяч особей. Если в 1954–1956 годах в летние месяцы суточный улов аханами был всего триста граммов, то в 1975–1976 годах улов возрос до двенадцати килограммов. В сорок раз увеличился! И вполне обоснованно с 1976 года калугу стали снова добывать в строго лимитированных размерах. По нескольку сот особей и тоже жестко определенных размеров – от пятидесяти до ста килограммов – общим весом в пределах полутысячи центнеров, под особым контролем. Взрослых ловить запрещалось.

Лимитированный лов не мешал росту калужьего поголовья: к началу восьмидесятых годов в лимане насчитывалось уже более пятидесяти тысяч калуг, в том числе до двух тысяч половозрелых. В русле Амура ниже села Ленинского поголовье этой рыбы достигало шестидесяти тысяч, однако взрослых было еще совсем мало – не более тысячи особей. Но с начала девяностых годов на калугу навалилась такая тьма разномастных браконьеров, что произошла катастрофа более гибельная, чем сто лет назад. И проблема эта с каждым годом усугубляется.

К концу минувшего века калужье стадо сократилось примерно до сорока–пятидесяти тысяч особей при среднем весе около ста килограммов. И это на весь огромный Амур с прилегающими к его лиману морскими просторами! Но и это поголовье уменьшается на глазах, а через пять–шесть лет оно станет в десять раз меньше. Отчего же?

А судите сами. У многих жителей приамурских сел есть моторные лодки, с которых систематически ловят осетровых рыб. Этих лодок ниже Хабаровска насчитывается до трех тысяч. Массовое браконьерство хорошо организовано, у каждой лодки есть «крыша», улов принимается многочисленными скупщиками и перекупщиками и тут же отправляется «в цивилизацию». Амур поделили криминальные группировки, коррупция достигла невиданного размаха. Улов грузят на «Метеоры» средь бела дня. И даже рыбинспекция подключена к этому разбою! И даже милиция! В итоге отечественный теневой промысел нельзя назвать иначе, как беспредельно истребительный. Годовой улов осетровых достиг тысячи тонн, при этом ежегодно изымается четверть всех половозрелых особей.
А воспроизводство осетровых? Да оно чисто символическое: два рыбоводных заводика у нас и столько же у китайцев, с общей производительностью около полутора миллионов молоди в год. Одна взрослая калуга мечет столько, даже больше.

Уж в который раз подтверждается мудрость пословицы – «Жадный теряет вдвойне». Экономя средства на организации мощной эффективной рыбоохраны, мы только на осетровой вольнице теряем в стократ больше, а еще больше несем убытки на уничтожении лососевого промысла.

***

Теперь познакомимся с царицей-рыбой, как говорится, в лицо. А оно хищно заостренное, с большим ртом полулунной формы в мясистых губах, с двумя парами усов снизу. Длинное курносое рыло переходит к покатому лбу. Спина гребнистая, почти как у некоторых динозавров, большой хвост акульего рисунка... Настоящий реликт далеких миллионолетий! У нее и скелет-то не из костей, а хрящевой. Но и на хрящевой основе эта рыба достигает поистине гигантских размеров – до шести метров длины!
Сразу же возникает интерес: а есть ли в Амуре такие гигантские рыбы сейчас? Вероятно, все же есть – какие-нибудь единицы могли уцелеть с тех пор, когда они существовали достоверно. Дальневосточный поэт Петр Комаров засвидетельствовал добычу под Хабаровском калуги весом в 1568 килограммов! Прикиньте: это вес трех бугаев!

Писатель Александр Грачев отметил: у села Пермского подледной снастью поймали восьмидесятипудовую (1280 килограммов) калугу. Опять же П. С. Комаров поведал о поимке гигантской «царицы» в низовьях Зеи – в двух тысячах километров от лимана. И была та столь могуча, что уволокла тяжелую снасть на десяток километров против течения, потом сплавлялась с нею вниз семьдесят километров, и остановили ее лишь быки железнодорожного моста, за которые снасть зацепилась.

В зиму 1983–1984 года на сахалинский берег штормом выбросило громадную калугу. Нашедшие ее охотники не имели возможности взвесить гиганта, но замерили длину: четыре метра девяносто сантиметров без хвостового плавника. Конечно же, потянула бы она на тонну.

А вот история, поведанная ученым-ихтиологом М. Л. Крыхтиным: «Поплыли мы ловить красавицу. Выметали на течении ахан. Так называется специальная крупноячейная сеть стометровой длины, сплетенная из капроновых веревочек толщиной почти с карандаш. Плывем. Ждем. Вдруг чувствуем: попалась! Подтягиваем сеть. Идет трудно. Всем миром навалились. Вытащили на поверхность и замерли: лежит на воде чудо-юдо. Распласталась вдоль казанки. Длина больше пяти метров. Лежит наш трофей и так спокойно на нас смотрит: ну что, мол, дальше делать будем? Мы и сами уж не рады. Тут калуга сжалилась над нами, плавниками этак небрежно повела, ахан сбросила и скрылась в пучине амурской...»

***

Удивительны в столь гигантском существе его спокойствие и смирение. Не только в мягкой сетке, но и на вонзившихся в тело громадных стальных крючьях калуга редко когда буйствует, а чаще всего при виде людей спокойно вильнет хвостом и медленно уйдет в глубину. И дубинкой ее еще не били... Меня до сих пор поражает виденное в детстве: затягивают в лодку этакого монстра весом в три-четыре центнера, а ему хоть бы что, «вежливо» повиливает хвостом, ворочается да шевелит жаберными крышками. Живая! Да рванись она хотя бы раз и вполсилы – быть бы лодке кверху дном, а рыбакам в воде, но нет же... И в лодке лежит спокойно.

Но в лодки таких без буксировки к берегу, как правило, не затаскивают. А вот представьте себе, как подтягивают водяного великана к проруби вместе с крючковой снастью: идет себе он, как конь на поводке, хвостом лениво водит. А из ран – кровь. Вонзили ему «под дых» стальной боевой крюк – ворохнулась, притопла немного. Но вот она снова у проруби. Галдящая толпа рыбаков набежала, лошадь на помощь примчали... Да прояви эта калуга хотя бы сотую часть сазаньей или сомовьей боевитости – ни один крюк ее не удержал бы, никакие кони не выволокли бы на лед. Но нет же...

***

Гигантских калуг было много до конца XIX века, и особенно в Амурском лимане. Но, как выявил В. К. Солдатов, уже в самом начале минувшего столетия не только изредились калужьи ряды, но и измельчали, и даже пятидесятипудовые попадались не каждый год.

Издавна считается, что калуга распространялась по громадным просторам Амурского бассейна – вплоть до Шилки и Аргуни – многочисленными обособленными стадами, или популяциями, среди которых были и типично речные, и полупроходные. Неоднократно повторялось: полупроходные калуги, живущие в лимане, совершают к местам своего нереста тысячекилометровые вояжи с возвратом, путешествуя до Шилки, Зеи и Ханки. Самых крупных «цариц» относили к таким путешественницам, речные же в «царских» рангах не оказывались.

Но вот пометили в лимане несколько тысяч калуг, и ни единая из них из русла Амура не возвратилась. Не означает ли это, что она и не уходила туда? Стало быть, склонность калуги к дальним нерестовым странствиям – под вопросом. Возможно, она угасла, но, может быть, ее и не было?
До недавнего времени считалось, что родителем калуга становится к двадцати годам, в этом возрасте ее длина – за два метра, а вес – не менее пяти пудов. Но по новейшим материалам половое созревание этой рыбы уточнено: у самцов оно наблюдается на четырнадцатом-пятнадцатом годах жизни, у самок – на шестнадцатом-семнадцатом. Такие растянутые сроки взросления вполне естественны, ибо определяются многими факторами: наследственностью, гидрологическим режимом, обеспеченностью пищей и другими условиями жизни.

В пору «свадеб» собираются эти громадины в глубоких ямах по руслу реки на каменистых россыпях, галечнике с песком, в закоряженных местах с чистой родниковой водой, прогревшейся до десяти и более градусов. Брачные процессы растягиваются с весны почти до середины лета. На первый взгляд, странно: так велика рыба, а икра ее мельче, чем у ленка. Но зато как много ее – до пяти миллионов! В среднем плодовитость когда-то определялась в полтора миллиона икринок, теперь в два раза меньше. Накануне нереста вес икры калужихи составляет четверть ее общей массы.

В прежние годы калуги собирались на определенных нерестилищах большими стадами. Гуляли по тихим плесам, поднимались к поверхности и даже выпрыгивали из воды. Одиночками и парами. Старики рассказывают, что иной раз такие из воды выворачивались, что сердце обмирало и дух перехватывало.

О том, как много калуги табунилось на нерестилищах минувшего времени, можно судить по такому примеру: на одном из них – у села Среднетамбовского – собиралось до двухсот рыбачьих лодок с калужьими сетями, и редко в какой потом не оказывалось добытых взрослых гигантов. Таких нерестилищ давно не стало. Икринки донные, способные приклеиваться к всевозможным подводным предметам. Но почему же тогда медленно размножаются эти великаны? Причины известны: родительская зрелость приходит к ним через много лет после рождения, большинство взрослых нерестится с перерывом в четыре-пять лет, и очень много икры, личинок и мальков, сплывающих по течению, гибнет. Но кому удалось выжить, начинает быстро набирать вес.

***

Калуга лишь в младенчестве пробавляется такой мелюзгой, как личинки комаров и поденок, речные креветки и моллюски, не гнушается и водорослями. Но уже годовички питаются в основном рыбой. Сначала пескарями, корюшкой да чебаками, потом коньками, миногой, карасями. Взрослые же – отъявленные хищники. Особенно активно они жируют во время нерестового хода кеты и горбуши – во второй половине лета и осенью, а позже – в ход миноги. Калуга длиной в три метра легко заглатывает почти метровую кету, в желудок же их вмещается до десяти. А вместе с кетой – прочая крупная амурская рыбица: сазан, толстолоб, верхогляд... Даже небольшого тюленя способна заглотить! Но иной раз и мелочью вроде пескарей и косаток не гнушается.

Меня долго поражало: такие острые у скрипуна да плети колючки, такая ядовитая на них слизь, а калужьему желудку хоть бы что. Удивительно! Но когда я пощупал своими руками этот желудок, все стало на свои места: он многослоен и чрезвычайно прочен. Ножу с трудом поддается. А кроме того, желудочный сок быстро размягчает кость.

Громадный рот калуги открывается трубой-мехами вниз, и поэтому собирать поживу со дна легко: обнаружила, подплыла, открыла пасть и засосала вместе с мощным потоком воды. Отцедила, проглотила – и дальше в поиск. Когда же идет кета, сима, горбуша или минога, и идет густыми косяками, прожорливая охотница занимает удобные позиции и знай пасть в нужные мгновения раскрывает, всасывая добычу в неодолимом потоке воды.

***

И все же посчастливилось мне удивиться: оказывается, в Амуре еще не перевелась исполинская царица всех рыбьих племен и времен, свидетельница давно минувших миллионолетий – калуга. В сплавную сеть рыбаков на кетовой путине под Хабаровском «села» калуга, по моим прикидкам, длиною около четырех метров и весом до полутонны. Она была всего лишь немного короче лодки-казанки, которую тащила за собой по просторному плесу с такой скоростью, что белел бурун за кормой. Но ведь не только эту тяжелую посудину рыба буксировала по течению и против него, а и волочившуюся за нею стопятидесятиметровую сеть. И тридцатисильный мотор не мог воспротивиться.

Но, наконец, устала та калуга. И подвсплыла она. Лодку с рыбаками вплотную к себе подпустила. Она виделась и страшной, и необыкновенно красивой. Ей через несколько минут надоело себя показывать, и она поплыла, чудно окутываясь белой пеленой из мириад пузырьков. Когда хозяин моторки и сетки во зле выругался и крепко ударил веслом о борт, калуга вынырнула почти во весь богатырский рост и снова ушла в свою стихию. Но тут же рванула, опасно заглубляя и заваливая набок лодку. И рыбакам ничего не оставалось, как обрубить сеть.

А на следующий день другие рыбаки эту сеть поймали. В ней зияла огромная дыра. Знать, порвала царица крепчайшую дель, как птица паутину, и снова загуляла по амурским просторам. Может быть, все еще гуляет? Хочется верить.

Сергей КУЧЕРЕНКО
Фото Юрия ДУНСКОГО
(№ 4, 2006 г.)